Терри Гиллиам: Интервью: Беседы с Йеном Кристи

С отснятой сценой?

С отснятой наполовину. Сцена, в которой барон появляется на парапетной стенке, соскочив с летящего пушечного ядра. Все было подготовлено — оставалось только снять. Как бы то ни было, когда мы приехали в Рим, нам сказали, что фильм придется сокращать, но я умолял их продолжать строительство, приостановив на две недели съемки, как мы делали на «Бразилии». Я отметил, что эти деньги окупятся, даже если им придется пригласить другого режиссера. На самом деле ситуация сложилась выгодно для нас, поскольку в «Коламбии» настаивали, что они вкладывали деньги в картину Терри Гиллиана. Помню совещание с представителями компании «Филм файнансез», на которое они все пришли в костюмах, с суровыми лицами и начали, как школьные директора, гнуть свою линию: «Гиллиам, вы скверно себя ведете». В ответ я указал на то, что нас всех одурачил Томас. Свою сеть он сплел очень ловко: он знал, что у него недостаточно денег, чтобы закончить фильм; план состоял в том, чтобы затянуть всех, в особенности Дэвида Путтнэма, настолько глубоко, чтобы тому ничего не оставалось, как выложить денежки.

Но Дэвида уволили, и деньги выкладывать было некому, потому что, когда директором была назначена Доун Стил, вся студия, по сути, перешла в руки бухгалтеров. Что опять же было замечательно для «Мюнхгаузена». Там был Виктор Кауфман, который в недалеком будущем будет продавать студию компании «Сони», был Ричард Соамс из «Филм файнансез»: никого, кроме бухгалтеров, только люди фактов, люди, которые заявляли, что знают правду, — в точности как персонаж Джонатана из «Бразилии». Это был мой личный кошмар: куда бы я ни сунулся, везде его обнаруживал.

Можно подумать, вы каждый раз превращаете производство своих картин в отражение их же тематики.

Так всегда происходит: производство фильма и есть сам фильм; это одно и то же. Во многих отношениях Мюнхгаузеном во всем этом был Томас Шюли; он больше всех врал. Я больше всех мечтал, но главным вралем был он, и, судя по всему, из нас двоих как раз получался Мюнхгаузен. Если бы он не сделал то, что он сделал, мы бы, наверное, так бы никогда и не сняли этот фильм; так что, несмотря на все мои вопли и крики, я многим в этой картине обязан безумию Томаса. У него было три героя для подражания: Александр Македонский, Наполеон и Дино де Лаурентис[237].

Я помню, когда мы были в Испании и дела шли хуже некуда, я брал обзорные листы с фотографиями и среди фотографий с предыдущей съемочной недели обнаружил лист с римскими фотографиями Томаса: он стоит в спортивном зале, который специально для себя выстроил, и позирует в образе боксера; он пытался протолкнуть в «Плейбой» статью о себе как об организаторе боксерских матчей!

Как только начались разговоры о сокращении сценария, я сказал: «Хорошо, увольняйте меня. Избавьте меня от всего этого». Я настаивал, что никогда никому не представлял ситуацию с картиной в ложном свете. Я даже посоветовал Ричарду Соамсу произвести проверку конкретных вещей, имевших место на стадии подготовки к производству, чего он так и не сделал. А теперь они пригласили человека по имени Стрэттон Леопольд, который до того работал на одной из малобюджетных картин Джона Карпентера[238], то есть отправили мальчишку выполнять работу взрослого мужчины. Я предупреждал их, что ничего из этого не получится, особенно в таком непростом месте, как Рим, но они ничего делать не умели, только грозились сделать нашу жизнь еще сложнее.