Ветроум. Странное, страшное, смешное в повседневной жизни русской провинции XVIII – начала XX века [litres]

Между тем Короленко в глубине души готов был согласиться: удмурты могли приносить человеческие жертвы: в прошлом – несомненно, да; в недавнем времени – тоже, но только при исключительных обстоятельствах. Вот его слова из письма к В. М. Соболевскому осенью 1895 года: «Возможно, что это всё-таки убийство с суеверной целью. Бывают вспышки паники, страсть, когда в толпе мгновенно оживают пережитки зверя».

Эту мысль он иной раз высказывал и печатно, оговариваясь, что столь дремучей дикости немало и в русском народе: «И в христианской деревне много тьмы и невежества: у нас есть лешие и ведьмы, в наши глухие деревушки залетают огненные змеи, у нас приколачивают мёртвых колдунов осиновыми колами к земле, у нас убивают ведьм. В Сибири ещё недавно убили мимо идущую холеру, в виде какого-то неизвестного странника. “Холера” умерла, как умирает обыкновенный человек, пришибленный ударом кола, а убийцы… осуждены судом…»[395]

Короленко не раз подчёркивал, что ритуальный каннибализм и, с другой стороны, жертвоприношение с пролитием крови (обычное для удмуртов принесение в жертву животного) – далеко не одно и то же. В том же письме Соболевскому он пояснял: «Я стою на том, что язычник, приносящий кровавую жертву, и язычник-каннибал – два совершенно различные антропологические (или по крайней мере культурные) напластования, отделённые столетиями. Выражаясь символически – между ними приблизительно такое же расстояние, как между жертвоприношением Авраама (концом человеч[еской] жертвы) – и принесением Марией в иерусалимский храм двух голубей после рождения Христа»[396]. Или в другом письме, к Н. Ф. Анненскому: «…Каннибализм есть такая же культурная формация, как бывают формации геологические»[397]. Другое дело, что, по мысли Короленко, у удмуртов, которые давно уже жили бок о бок с православными русскими людьми и занимались земледелием, не могла сохраняться древняя система регулярных человеческих жертвоприношений. В письме Блинову 18 января 1896 года он уточнял свою позицию: «Я убеждён, что человеческих жертвоприношений у нас нет, – в земледельческом населении. Вы думаете иначе. Но ведь, кроме невежества вотяков (а русские не невежественны!) и тёмных слухов – тоже ничего не приводите. Я полагаю, что с этим, во всяком случае, следует воздержаться до окончания дела. Слухами, тёмными и неопределёнными, – оно и без того переполнено». По его заключению (заметим, вполне справедливому), Блинов слишком уж доверял слухам и преданиям: «Основное требование юридической справедливости – не осуждать людей на основании слухов, потому что слухами даже о ведьмах и леших полнится земля и на основании слухов инквизиция сжигала колдунов и язычников на своих кострах»[398].