Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

История объясняла Денисьевской не только Алешу и молодое поколение, но и ее саму. Она тоже была историческим типом, «зависшим» между старым и новым: «Старому поколению я всегда была чужда по своим взглядам, поступкам и жизни. А на темпы жизни нового поколения у меня нет сил и здоровья». Исторические условия объясняли Зинаиде и ее одиночество: идейную отстраненность от старого поколения и близость к новому, при биологической (связанной с возрастом, здоровьем, силами) неспособности двигаться вперед вместе с молодежью. Но все же ей было приятно чувствовать себя попутчицей нового поколения. Всю жизнь она трудилась для этого молодого поколения — и это, добавляла Денисьевская, объясняло и то, почему ее чувства к Алеше содержали оттенок материнства[213].

Не только Денисьевская размышляла о молодом поколении в подобных категориях. В романах, медицинских изданиях и во время публичных диспутов того периода обсуждались чрезвычайное напряжение и многообразные срывы, к которым приводила реализация революционного проекта разрушения старых форм жизни и создания нового строя. Поколение молодых, готовых к самопожертвованию коммунистов жило в промежутке, когда старый мир уже отошел в прошлое, а новый еще не был построен. Представление этого поколения в литературе резко отличалось от изображения гармоничных, эмоционально и физически цельных героев, характерного для позднейшей прозы социалистического реализма. В соответствии с их диалектической ролью в прогрессивном историческом развитии герои 1920-х годов были односторонне аскетичными и самоотверженными борцами. Они были покрыты ранами, часто больны и не способны к поддержанию нормальных межличностных отношений. Они являлись не «новыми людьми» социалистического общества, а как бы их предшественниками, прародителями или воспитателями[214]. Денисьевская тоже считала, что законы исторического развития ответственны за возникновение этого неуравновешенного поколения. Отчасти ее характеристика Алеши повторяла содержание сочинений Александры Коллонтай, говорившей о «новой женщине» как «переходном типе», живущей неполноценной жизнью, которую, однако, оправдывало ее самоотверженное участие в строительстве совершенного и полноценного будущего[215]. Несмотря на то что Денисьевская признавала, что желание добиться настоящей любви от такого «исторически обреченного» человека, как Алеша, является анахронизмом, сам акцент на интимности как критерии личных отношений свидетельствовал о наличии у нее некоторых еще не преодоленных «буржуазно-индивидуалистических» представлений о себе.