Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Роман этой неожиданной пары разворачивался на фоне коллективизации, провозглашенной Сталиным в конце 1929 года и приведшей к вспышке насилия в последующий период. «Коллективизацией» эвфемистически определялась последовательная ликвидация традиционного крестьянства и его принудительное превращение в класс индустриализированных сельскохозяйственных рабочих. Кампания была широкомасштабной и решительной и не пощадила ни одного сельскохозяйственного региона страны, но особой свирепостью она отличалась в Черноземье, сельскохозяйственном сердце России, в котором расположен и Воронеж. Мишенью коллективизации был не только традиционный образ жизни, но и значительное число профессиональных агрономов, к числу которых принадлежала Денисьевская. Расцвет советской агрономии пришелся на 1920-е годы. Работавшие на базе опытных хозяйств ученые и инженеры тесно сотрудничали с отдельными крестьянами над внедрением новаторских сельскохозяйственных приемов и орудий и поощряли крестьянство присоединяться к кооперативному движению. Ведущие агрономы, особенно Александр Чаянов и Николай Кондратьев, публично отстаивали представление о том, что социализма в сельском хозяйстве можно добиться путем постепенной и добровольной коллективизации самих крестьян в гармоничной увязке этого процесса с промышленным развитием страны. Но в конце 1920-х годов эти представления и их авторы подверглись ожесточенным нападкам. В открытом письме, опубликованном вскоре после объявления Сталиным полномасштабной коллективизации, Чаянов признал свои ошибки и заявил, что теперь стал понимать «генеральную линию» партии. Тем не менее на Всесоюзной конференции аграрников-марксистов, открывшейся через несколько дней после этого, его осудили как скрытого проводника капиталистического влияния в сельском хозяйстве. Сталин, выступая на конференции, особо остановился на «антинаучной» и вредной теории Чаянова о том, что капиталистическое по сути крестьянство может мирно «врасти» в социализм. Критика Сталина была в конечном счете, направлена против его бывшего союзника, а теперь превратившегося в политического оппонента Николая Бухарина, поддерживавшего эволюционный путь к социализму и предпочитавшего убеждение физическому насилию. На той же конференции Сталин подал сигнал к раскулачиванию — уничтожению крепких крестьянских хозяйств, необходимых для экономической концепции Бухарина и для опытной работы советских агрономов[217].

До этого момента дискуссия о развитии российского сельского хозяйства не получала особого отражения в дневнике Денисьевской, но показательно, что еще до начала коллективизации она встала на сторону возникавшего колхозного движения, отчасти потому, что в нем участвовало много молодых людей, которыми она так восторгалась. После того как зимой 1930 года развернулась кампания насильственной коллективизации, она ни разу не поставила ее под сомнение, хотя близость к «полю битвы» могла бы заставить ее засомневаться. Хотя она заявляла, что знает о перехлестах и злоупотреблениях («Знаю, что в разных местах разное делается, есть и плохое»), все это, с ее точки зрения, было второстепенно и не должно было отвлекать от «основного фона жизни — серьезного, делового творчества нового быта». И она завершала на оптимистической ноте: «Я страшно счастлива сознанием, что человечество стало на правильный путь. Иная будет жизнь, иные люди».

Денисьевская утверждала это отчасти в ответ на скепсис и отчаяние «старого» поколения, окружавшего ее на работе и в личной жизни. Но, кроме того, она стремилась сдержать внутренний голос протеста, который, если дать ему проявиться, мог обнаружить в ней старое Я. Ей надо было преуменьшать жестокость действий властей, чтобы не усомниться в своем обращении в новую веру. Иначе возникавшая неуверенность грозила вернуть ее в стан «старых», «критиканствующих» и «эгоистичных» людей, от которого она изо всех сил пыталась отдалиться. Как бы то ни было, коллективизация прояснила ее позицию решительной защитницы нового строя («нашей власти — власти рабочих и крестьян»), «глубоко разочарованной в теперешней интеллигенции». Говоря о коллективизации, Денисьевская почти всегда поднимала вопрос о старой интеллигенции и новых людях, представляя себя «зависшей» между умирающим старым и возникающим новым строем; ее одобрительные рассказы о колхозном движении неизменно сопровождались резкими замечаниями о критиках власти. Рассказы Денисьевской о коллективизации носили, таким образом, глубоко концептуальный характер, поскольку в них ставились вопросы об универсальном и частном, собственном Я и обществе. Эти вопросы, особенно вопрос о собственной личности, определяли ее восприятие окружающих событий[218].