Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Я привел этот отрывок не для того, чтобы разобраться полностью в его многосмысленности и многосложности. Для такого разбора понадобилось бы написать целую книгу. Замечу лишь, что все сказанное здесь Достоевским обретается в самом центре его творчества, возникшего из глубочайших духовных недр имперского великодержавного Петербурга, во многом жуткого города, затаившего в себе роковую, гибелью грозящую двойственность. Тревожную двойственность ве­ликого города первым из всех ощутил Пушкин в «Медном всаднике», и тревога поэта о грядущих судьбах России раз и навсегда передалась Достоевскому. Очень сложна и почти невыразима мистическая связь стоящего на мосту Расколь­никова с героем «Медного всадника», Евгением, но эта связь ощутима неотступно, мучительно. Только у Пушкина дей­ствие развивается ночью, тотчас после наводнения, симво­лически предвещающего в поэме неведомо откуда надвига­ющуюся всероссийскую катастрофу. Ночная угроза в пуш­кинской поэме выходит в «Преступлении и наказании» на­ружу, на столь редкий для Петербурга солнечный свет. В «Медном всаднике» противопоставлены друг другу две си­лы, одна из них демоническая, разрушительная, другая — державно созидательная. Но, несмотря на противопостав­ленность, они в своем единоборстве еще не разделимы.

То, что казалось Раскольникову загадочным, Достоев­ским было разгадано. Не сразу, конечно. Невольно пред­ставляешь себе молодого юнкера Достоевского, гуляющего в праздники по улицам столицы. Ему также часто доводи­лось задерживаться на Н-ском мосту, на том самом месте, где позднее «раз сто» останавливался Раскольников. Пости­гал ли юный юнкер истинное значение встававшей перед ним «великолепной панорамы»? Бесспорно, нет. Ведь он еще только вынашивал в себе тогда своего героя и в какой-то мере, пусть всего лишь мечтательно, был подобен ему. Для молодого Достоевского, как для Раскольникова, «духом не­мым и глухим полна была для него эта пышная картина» и «необъяснимым холодом веяло» от нее. Но купол собора сиял в солнечном блеске и жил собственной сокровенной жизнью, никакому греху — ни тайному, ни явному — непри­частный. Кто же победит — воссиявшая над Россией хри­стианская церковь или дух немой и глухой, в наши дни за­говоривший во всеуслышание? Казалось, неразъединимые в «Медном всаднике» силы расступились, разошлись, чтобы снова сойтись для последней всерешающей схватки. И не диво, что молодой Достоевский, как Раскольников, учуял в «пышной картине» одну ее демоничность: в те годы все­лялся в него великий соблазн, приведший его к нечаевщине, к подпольным заговорщикам, к разливанному морю атеисти­ческих разглагольствований Белинского и лишь потом, ми­лостью Божьей, к спасительному стоянию у смертного стол­ба. Только после каторги и солдатчины, после благодат­ного погружения в народную российскую гущу исцелился Достоевский — победил в себе бесовский раскол. С помо­щью Неба, он духовно воссоздал, преобразил плотскую пу­повину, соединявшую его при рождении с материнской утробой. Эта одухотворенная, плотскими глазами невиди­мая, нерушимая нить соединила его с матерью землей, с русской землей и, наконец, с Российской Нацией — с отбо­ром лучших в государстве людей. А под словом Нация надо разуметь не народное биологическое варево, попеременно шовинистическое и мятежное, но соборное Содружество избранных людей, творчески осуществляющих в жизни Бо­гом ниспосланную мистическую идею.