Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Раскольников поднялся на пятый этаж к Разумихину. Когда он вошел в комнату и повалился на диван, Разумихин разглядел, что гость его болен. «Он стал щупать его пульс; Раскольников вырвал руку.

Не надо, — сказал он, — я пришел... вот что: у меня уроков никаких... я хотел было... впрочем мне совсем не надо уроков...

...Раскольников встал с дивана. Подымаясь к Разуми­хину, он не подумал о том, что с ним, стало быть, лицом к лицу сойтись должен. Теперь же, в одно мгновение, до­гадался он, уже на опыте, что всего менее расположен, в эту минуту, сходиться лицом к лицу с кем бы то ни было в целом свете. Вся желчь поднялась в нем. Он чуть не за­хлебнулся от злобы на себя самого, только что переступил порог Разумихина.

Прощай, — сказал он вдруг, и пошел к двери».

Глубочайшая жизненность утверждения Достоевского, что душа человека — арена борьбы Бога и диавола, пока­зана нам здесь с совершенною наглядностью.

Светоносное ядро всего существа Раскольникова влечет его к Разумихину. Но гробный кокон греха, наглухо сковав­ший душу убийцы, отъединил ее от всего живущего. Навя­занное совести, сознательно оправданное и осуществленное злодеяние вселило в Раскольникова ненависть к живому человеческому лицу. Такое состояние и есть явный признак одержимости. Тот, кто сознательно оправдывает собствен­ное зло, входит в общение с подлинным и абсолютным че­ловеконенавистником и становится как бы подобным ему. Оправдание зла порождает отвращение не только к людям, но и ко всему реальному. Существо действительно злое не хочет истинного бытия, но призрачно живет фантасмаго­риями. Любящий людей стремится к ним, чтобы творить из них своих ближних, любовь же «вообще» к человечеству, любовь к дальним — обман и самообман, наигоршее зло.

Душевное состояние сознательного «идейного» убийцы ужа­сно именно потому, что в отличие от уголовных преступ­ников, он сам сознает его и видит. Никогда не померкаю- щий свет хочет выйти из заключения, разогнать надвинув­шийся мрак, но черный покров греха тверд и непроницаем, как плотно пригнанная гробовая крышка. Состояние одер­жимости раздирательно. И все творения Достоевского это — мучительная повесть о человеческой совести, истерзан­ной, попираемой грехами и преступлениями самого же че­ловека. «Идейный» преступник неизменно предан морали, а она сама по себе зла, потому что мертва, безлюбовна и любви не нужна. Раскольников настроен моралистически, и от всех его теорий и рассуждений до законченного мора­листа Петра Верховенского — рукою подать. Однако его душа еще колеблется, и неведомо, куда она двинется бес­поворотно — к Верховенскому или прочь от него.