Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Какую здесь страшную противоречивую сложность че­ловеческой души обнаруживает Достоевский! Выходит, что преступник в часы преступления, а, может быть, и раньше, уже знает, как оно бесцельно, нелепо, несостоятельно, и, зная это, совершает его. Кто же, в таком случае, заведует преступностью человека, кто наводит, толкает его на зло­деяние? Для Достоевского, прошедшего через каторжный опыт и гражданскую смерть — символ смерти физической — ответ на этот вопрос был прост и ясен: дьявол. Да, ответ­-то, конечно, прост, и для чрезмерно разумных и ученых, пожалуй, еще и простоват, но не просто проходить через испытания, ведущие к такому решению многосложной за­дачи. Достоевский, как истинный гений, в своих выводах рудиментарен, и именно поэтому он никогда не бывает эле­ментарен, подобно гуманистически настроенному прогрес­систу. Когда Достоевский мыслил, то касался существова­ния не слегка, как большинство людей, но внедрялся в него бесстрашно, всем своим чувствилищем и каждым помыслом погружался в его гущу. Ничего кроме основных, неразложи­мых и с первых дней творения непоколебимых реальностей из жизненной гущи не вынесешь, но миров иных доподлин­но коснешься, и Достоевский коснулся их, будучи руди­ментарен, как Данте.

*

Раскольников «шел не останавливаясь... Одно новое, непреодолимое ощущение овладевало им всё более и более почти с каждой минутой; это было какое-то бесконечное, почти физическое, отвращение ко всему встречавшемуся и окружающему, упорное, злобное, ненавистное. Ему гадки были все встречные, — гадки были их лица, походка, дви­жения. Просто наплевал бы на кого-нибудь, укусил бы, ка­жется, если бы кто-нибудь с ним заговорил...».

В далекие от нас «наивные» евангельские времена та­кое состояние человеческой души называлось одержимо­стью бесом. Язычники повели бы человека, охваченного нечистой силой, к колдунам, апостолы изгоняли из него бесов именем Христа, но в наши просвещенные дни много­ученый представитель цивилизованного мира — доктор Зо- симов будет пользовать Раскольникова порошками, веруя в химию пуще, чем темный мужик в Царя Небесного. Но нет никакого сомнения в том, что автор «Преступления и наказания», подобно мужику, возложил бы — да и возлагал/ — все свои упования на Христа и Его апостолов. И, прийди к Достоевскому за советом Раскольников, он направил бы его к священнику на исповедь, а потом, следуя примеру Сони Мармеладовой, уговорил бы его сознаться во всем перед Никодимом Фомичем и Ильей Петровичем.