Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

«...Дело ясное, дело ясное/ — горячо повторил Нико- дим Фомич.

Нет, дело очень неясное, — скрепил Илья Петрович.

Раскольников поднял свою шляпу и пошел к дверям.

Но до дверей он не дошел...». Он упал без чувств. Жизнь оттолкнула его порыв. Из услышанного разговора глянула на преступника неумолимая явность им совершенного зла. Она придавила его и принудила к молчанию до срока.

«Когда он очнулся, то увидал, что сидит на стуле, что его поддерживает справа какой-то человек, что слева стоит другой человек, с желтым стаканом, наполненным желтой водой, и что Никодим Фомич стоит перед ним и пристально глядит на него».

Кому, как не полицейским чинам, полагается всех в чем-нибудь да подозревать. Все же и они недостаточно вни­мательны к окружающему. Конечно, приключившийся обморок не мог не возбудить подозрений, но крайне болез­ненный вид, но звание студента, но независимость, прояв­ленная Раскольниковым в споре с Ильей Петровичем, все это сбивало с толку, и задержать преступника никто не догадался. Выйдя на улицу, Раскольников совсем очнулся.

«Обыск, обыск, сейчас обыск/» — повторял он про себя... — «разбойники/ подозревают/». Он добежал до своей комна­тушки и стал кабивать карманы награбленными драгоцен­ностями — коробками с серьгами, сафьяновыми футлярами. «Кошелек тоже взял заодно с вещами. Затем вышел из комна­ты, на этот раз даже оставив ее совсем настежь».

Он сам не знал, куда теперь идти. Нелепость совершен­ного зла он почувствовал еще в ту минуту, когда сидел на корточках у сундука только что им убитой старухи. Ведь даже уголовный преступник, ни о каких злых или добрых идеях не помышляющий, не может не чувствовать безобраз­ной нелепости им учиненного кровавого зла. Поэтому и спешит он отделаться от награбленных вещей и денег, раз­бросать, прокутить их, как можно скорей. Приобретенные честным трудом или полученные по наследству от родных вещи срастаются с человеком, становятся его органическим продолжением, освящаются пенатами, хранителями родового достояния. Присваивать себе чужое имущество даже не кро­вавым, а всего лишь воровским путем, уже значит поку­шаться на жизнь своего ближнего, на ее стройность и цель­ность. Награбленное, украденное никак не срастается с во­ром, отказываясь стать органической частицей его суще­ствования. Отсюда нелепость, гнетущее безобразие убий­ства и воровства.