Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Все в Раскольнкове было натянуто до крайних пределов, когда признавался он Соне в своем злодеянии. В такие мгно­вения человек становится сам себе равен, иначе говоря, внешнее совпадает в нем с внутренним, и тогда его сознанию открывается то, что он знал всего лишь бессознательно. Но мы сами всегда отгоняем от себя духовные зовы, в душе воз­никающие. Они смутно доходят до нас, и мы тому рады, хотя и знаем, что в них, выражаясь словами Тютчева, «Что- то стонет, что-то бьется, как в узах заключенный дух». Эти узы — наши чисто психические душевные состояния и наше физическое тело. В плену у них неизменно обретаются все художники душевно-телесного склада, да и все мы, посколь­ку не хотим или не можем поверить в существование наше­го собственного духовного тела.

Все герои Достоевского духовны. Даже самые ничтож­ные из них не душевно-телесны, а злодуховны, как, напри­мер, Лужин, разъедаемый себялюбием и похотью власти. Раскольников одержим идеей, пусть злой и низкой, убийст­венно похожей на лужинскую. Преданность идее или одер­жимость ею, по Достоевскому, — верный признак духовности или злодуховности. Но не следует смешивать того, кто по­глощен идеей, с идеалистом, с бледным мечтателем, живу­щим призраками идеализма. Для Достоевского, идеализм все­гда ирреален и неизбежно ведет ко злу. Идеалист не ведает ни высших, ни низших реальностей. Он не видит зла, и по­тому оно рано или поздно порабощает его. Герои Достоевско­го, прошедшие в ранней юности через идеализм, с годами становятся носителями злых идей, как Раскольников, Петр Верховенский, Ставрогин, Иван Карамазов. Но бывает, что человек, с юных лет охваченный идеализмом, навсегда за­стывает в этом призрачном состоянии, продолжает в зре­лом возрасте жить в иллюзорном мире. У Достоевского лучшим примером такого духовного недоросля служит Сте­пан Трофимович Верховенский. Непосредственно он никому не причиняет вреда, но своей, ни к чему не приуроченной отвлеченно-либеральной, гуманной болтовней содействует злу. Кратко говоря, идеализм пренаивнейшим и преневин^ нейшим образом помогает водворению большевизма. От ли­берала-идеалиста Степана Трофимовича Верховенского — ко­мической жизненной помеси Герцена с Грановским — родится его сын Петр, прототип законченного большевика. Порази­тельна по глубине оговорка, сделанная при этом Достоев­ским: Петр Верховенский не то действительно сын своего от­ца — идеалиста, не то он родился всего-навсего от жены Сте­пана Трофимовича и какого-то кстати подвернувшегося, приблудного полячка. Словом, невозможно в точности опре­делить, каким образом туманный идеализм порождает зло: непосредственно ли из себя, так сказать, закономерно и на брачном ложе, или же только преступным попустительством, презренным слабоволием и жалким слабосилием. Во всяком случае, Достоевский ясно видел, что чистый идеализм во всех своих проявлениях, будь то в философии, литературе, науке или в личной, семейной и, наконец, в государственной жизни, неминуемо приводит ко злу. Поразительнее же всего что и тут делает оговорку Достоевский. Оказывается, юношеский идеализм не всегда только иллюзорен, ранние, от жизни от­решенные мечты не всегда только бледны и призрачны. Бы­вает и в них что-то нездешнее, приносимое с собою мла­денцем из иных миров, и навсегда сохраняемое сердцем как ангельская песня, услышанная душою Лермонтова еще до его земного рождения.