Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Но интереснее всего то, как Денисьевская интерпретировала неувязки в их отношениях. Неспособность Алеши к «личной жизни» или к «любви», по ее мнению, не только свидетельствовала о его личных недостатках, но и была чертой всего поколения — поколения формировавшихся «новых людей». Это поколение было «обречено», поскольку законы истории требовали, чтобы оно жертвовало личной жизнью ради строительства коммунизма. Его психическое развитие не могло не быть искажено вследствие напряжения, вызванного активным участием в делах государства. В силу исторической необходимости «молодое поколение» переходного периода, юноши и девушки, занятые строительством нового общества, но еще не могущие в нем жить, были людьми, жертвующими собой, ведущими «какую-то ненастоящую» жизнь, потому что у них отсутствовала развитая индивидуальность. Как писала Зинаида Алеше, «вы „обреченные“ историей на спешную очередную работу. За это нельзя упрекать. Но от сознания такой твоей „обреченности“ мне грустно»[211].

Такая интерпретация убедила Денисьевскую в том, что она ошибалась, желая сформировать глубокие «психологические» отношения с Алешей. Надежда на их духовную и душевную общность была исторически неосуществима. Алеша был «человеком современного стиля», без развитой души, для которого любовь — в понимании Зинаиды — не имела смысла. Требования исторической рациональности заставляли Денисьевскую ограничить ее психологические потребности и даже отказаться от них: «От Алеши писем нет. Иногда я очень скучаю по нему, иногда, после того как прочтешь вечером газету, понимаю его молчание». Чтение газеты как свидетельства необратимого хода истории напоминало ей об исторической миссии Алеши и обуздывало несвоевременные желания. В свете этого исторического истолкования Зинаиде становилось ясно, что она бóльшую часть времени неправильно понимала Алешу. Теперь она поняла, что партийный стиль, казавшийся ей набором клише и препятствием для личностного самовыражения, на самом деле был его индивидуальным языком, трезвым и основанным на фактах языком современности[212].