Дочки-матери, или Во что играют большие девочки (Сборник)

И при жизни мужа, и после его смерти в 1935 году Гурьевна оставалась главой рода, пытаясь выстроить семейный маршрут по сложной траектории жизненных обстоятельств, увы, от нее уже мало зависящих. Жизнь растекалась между старыми понятиями и новыми требованиями, но внутри семьи, в отношениях между родными до войны уж точно сохранялись привычные формы. После войны многое уже, конечно, изменилось, да и Гурьевна постарела, была уже не та, пережив смерть обоих сыновей. Но моя мама Римма вспоминала, как уже в послевоенное время в доме, перевезенном с Волги в дачный подмосковный поселок, всем распоряжалась Гурьевна. Она готовила на временной летней печке в саду еду для всех обитателей, к ней приходили за советами новые подмосковные соседи, она устанавливала общий распорядок жизни. И сам дом, заново собранный приехавшими из Калязина плотниками, оказывался памятником ее трудам и ее прошлому.

Вернувшаяся из эвакуации дочь Шура привычно заняла свое место во втором ряду. Я ничего никогда не слышала от нее про ее мать. Ни одного слова. Ни одной картинки детства. Впрочем, чего бы ей мне, ребенку, о чем-то таком рассказывать, не такой она человек.

Бабушка Шура взяла меня на воспитание в мои семь месяцев. Она приехала в город Омск, где работали в театре мои родители, когда выяснилось, что нянька дает ребенку толику свекольного самогона, чтобы днем спала, а не орала. Шура провела неделю в гостях у дочери и забрала меня в Москву. Было ей 50 лет, дома ее ждали четырнадцатилетняя дочь-школьница и муж, вынужденный выйти на пенсию с любимой работы – из-за туберкулеза глаз почти пропало зрение. У самой Шуры были проблемы с лишним весом и плохое здоровье. Она до того никуда одна не ездила, очень боялась путешествий, особенно страшно было везти маленького ребенка, но что тут сделаешь, надо. В Омске дочь с зятем посадили на поезд, в Москве муж встретил, но тревожность не оставляла – ребенок не свой, за здоровье и безопасность надо отвечать перед родителями. Моя мама отдала своей матери ребенка не с легкой душой – но творчество, но призвание, но долг советского человека, но благо народа, достойного и в Сибири высокого театрального искусства… Тем более что условия лучше в Москве, там и врачи, и квартира с центральным отоплением и газом, и столичное снабжение. Деньги на мое содержание высылались исправно, постоянно приходили и посылки с подарками, в обмен отправлялись частые подробные письма, которые с лупой писал слепнущий дед. Шура писать тоже умела, однажды даже показала мне, как надо это делать, – почерк почти детский, старательно округлый, – но никогда ничего не писала. Читать читала, сначала мне детские книжки, потом деду вслух воспоминания Федора Шаляпина. Школу она окончила только начальную, получила и диплом с отличием курсов кройки и шитья какой-то известной московской портнихи, и потом именно ее ришелье висело на витрине этих курсов на Кузнецком Мосту. Знала несколько слов по-французски. Но на этом достижения в образовании и закончились.