Дочки-матери, или Во что играют большие девочки (Сборник)

Отец потом рассказывал, что бабушка просила его звонить по какому-то номеру, спрашивать деда «мужским голосом» и вешать трубку. Ревновала, слушала, кто ответит. Потому что дед, хоть и сильно старше, так и оставался красавцем и очень нравился женщинам. И поварихе в моем детском саду, и моей первой учительнице, да и мне тоже он очень нравился, такой он был ласковый, спокойный, заботливый. А бабушка постоянно его пилила, он терпел, не огрызался, только иногда писал моей маме, что без меня в их доме было бы тихо, как в могиле.

Дед, как и бабушка – были людьми долга. Конечно, для деда на первом месте был долг партийный, служебный, но когда пришлось взяться за ручку мясорубки или щетку для натирки полов, он это сделал. Я понимаю, что стоило бы вписать его в исторические обстоятельства: ленинские, сталинские, хрущевские, брежневские времена, войну и послевоенную жизнь, но в моей детской памяти ничего про это не сохранилось. Я видела только заботы о даче, которую собирались продать, уж очень она была велика, но Хрущев запретил продажи, и пришлось большую часть комнат сдавать дачникам, а на эти деньги содержать участок и ремонтировать дом. Слышала разговоры о гречке и рисе, которых в Москве не было годами, о капусте и картошке, которые надо было доставать для моего экспериментального, на общественных началах, детского сада, о покупке сандалий, валенок, санок, колготок для ребенка. Сузившийся до бытовых и семейных проблем их мир был по-своему героическим, хотя и однообразным. Домашний труд – стирку, готовку – дед считал занятием низким, изнуряющим, отупляющим, писал дочери Риммочке, что его мечтой было сделать ее «настоящей артисткой не только на сцене, но и в быту, чтобы ты выглядела настоящей королевой всегда и везде». Но жену свою, всю жизнь стирающую и готовящую, он королевой видеть, судя по всему, не мечтал (хотя на самом деле я ничего об этой стороне его жизни не знаю, даже не знаю, любил ли он ее).