Дочки-матери, или Во что играют большие девочки (Сборник)

Я все собираюсь поехать в Тверской архив, поискать документы, чтобы узнать, когда родились и умерли и сколько детей родили мой прапрадед Рогачев Гурий и его безымянная жена. Не знаю зачем. Почему-то хочется документов, фактов, какой-то строгой опоры для зыбкого фамильного сюжета, который я с неизбежными искажениями и при помощи фантазии собираю из обрывков чужих и собственных воспоминаний, старых, часто неподписанных фотографий, случайно сохранившихся справок, писем. Что-то мне рассказала Тамара, невестка Гурьевны – жена ее сына Николая, погибшего в 1943 году на фронте. После смерти мужа Тамара продолжила жить со свекровью, а когда я с ней разговаривала, ей было уже 103 года, но помнила она многое, а на вопрос, каким человеком была моя прабабка, бодро отчеканила: «Жестокая женщина». Фото и документы из семейного архива недавно прислала мне кузина моей мамы, дочь младшего сына Коровкиных Алексея, – ей сейчас тоже за восемьдесят, но память у нее отличная, особенно на цифры. Но сама она почти никого в живых не застала – ее родители рано умерли, дальше воспитывала ее бабушка со стороны матери, нам некровная родня.

Говорят, что семейная история – это сценарий, по которому сшивается жизнь рода, значит, и моя тоже. И, как в каждом сценарии, есть основные действующие лица, а есть второстепенные, проходные. Моя прабабка Гурьевна точно среди основных, и с ее тяжеловатой руки наш сценарий писался явно по женской линии.

Ко времени революционного перелома ей уже исполнилось 35 лет и у нее было трое детей, названных, очевидно, в честь царской семьи: Николай, Александра и Алексей. Как она и ее муж относились к власти, что думали о происходящем, о смене строя, о Гражданской войне – мне не известно. Знаю, что Гурьевна всю жизнь была очень религиозной, несмотря на свое знахарство, – иконы у нее в красном углу висели, священники к ней ходили в самые опасные для веры времена, а моя мама в десять лет, вступив в пионеры, всерьез спорила с бабушкой, кто главней, Бог или Сталин. Мама утверждала, что Сталин, конечно, а бабушка сомневалась – по ее рассуждению выходило, что Бог все же выше.

Знаю, что после революции Коровкины жарили и сами продавали вразнос пирожки, для начинки которых Дмитрий Ананьевич покупал требуху на бойне, а Прасковья Гурьевна делала тесто. Возможно, они и раньше этим занимались, из Фроловской волости многие традиционно шли в пекари. Торговля с лотка шла не бойко, простоватым лоточником оказался дед Митя, легко было его надуть. Но все же насобирали на пирогах денег на новый дом в деревне и в конце 20-х поставили в Черноручье, рядом с родительским домом Гурьевны, просторную летнюю избу, куда с тех пор ездили в отпуск. В родных краях как пыль в глаза не пустить – изба была чистая, без печки, занавески на окнах кисейные, а вечерами на прогулку женщины накидывали на плечи не крестьянские платки, а городские шелковые шали. В тридцатые дом хотели отобрать не то под сельсовет, не то под детский сад, спасибо зятю-партийцу, отстоял, поклявшись именем Ленина, что семья трудовая. Сыновья Коровкины, как подросли и возмужали, тоже вступили в партию – в духе времени, так же как в духе другого времени были названы дети. Гурьевна, видимо, считала верным придерживаться главного направления, это помогало выживать и даже немного добра наживать. Старшего сына пустили было традиционно по торговой части, но времена были уже неподходящие, судили его за недостачу в кооперативе, правда, наказали мягко – не крал Николай, просто считал плохо.