Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Раскольников, стоя в полицейской конторе лицом к ли­цу с налетевшим на него беспричинно Ильей Петровичем, помощником квартального надзирателя, забывает на мгно­вение о своем преступлении и отвечает на дерзость дерзо­стью, как имеющий на то нравственное основание. Прав ли он, поступая так? В конечном итоге, да.

Преступления человека не могут затронуть его духов­ной сердцевины, они остаются на периферии души, парази- тарно ее разъедая. Но даже самый страшный злодей отстаи­вает в себе подобие Божье. Это значит, что он еще не окон­чательно добыча ада. Он лишь предан мытарствам, неот­личимым для него от адских состояний. Только что дерзко возражавший Илье Петровичу Раскольников тут же утратит чувство нерушимо пребывающей в нем божественной искры и отпадет от людей и мира в свое ужасающее одиночество. «...Ему вдруг стало самому решительно всё равно до чьего бы то ни было мнения, и перемена эта произошла как-то в один миг, в одну минуту... теперь, если бы вдруг комната наполнилась не квартальными, а первейшими друзьями его, то и тогда, кажется, не нашлось бы для них у него ни од­ного человеческого слова, до того вдруг опустело его сердце».

Такая опустошенность для сердца непереносима. Пре­ступнику не до угрызений совести, когда надо хоть как-ни­будь зацепиться за жизнь, чтобы спастись от духовной смерти, от исчезновения в безыменной пропасти. «Странная мысль пришла ему вдруг: встать сейчас, подойти к Нико- диму Фомичу и рассказать ему всё вчерашнее, всё до по­следней подробности... Позыв был до того силен, что он уже встал с места, для исполнения. — «Не обдумать ли хоть на минуту?» — пронеслось в его голове. — «Нет, лучше не думая, и с плеч долой.'».

Тут дело уже не в морали, не в думах и расчетах, не в рассуждении о гибельности зла и спасительности добра, а просто-напросто в неутолимой, в священной жажде сущест­вовать, дарованной нам Творцом. Бытие, во всей своей пер­вородной простоте, торжествует в нас, а это и есть главное, насущное, — остальное приложится или, говоря осмотри­тельнее, может приложиться. Эта первожизненная благо­словенная простота — жажда быть — совпадает в нас с обра­зом и подобием Бога.

Поправ в себе божественный лик, не легко вернуться к существованию. У бытия своя последовательность, свои законы, несовместимые с желаньями убийцы. Раскольников встал с места, чтобы подойти к Никодиму Фомичу и во всем сознаться. «Но вдруг он остановился как вкопанный: Нико- дим Фомич говорил с жаром Илье Петровичу, и до него долетели слова». Это были роковые для Раскольникова сло­ва: речь шла об убийстве ростовщицы. Где же и было завя­заться такому разговору, если не в полицейском участке на следующий день после обнаружения преступления/ Но по­чему случилось это именно при Раскольникове и как раз в то самое мгновение, когда он и рот раскрыл, чтобы сложить с себя непосильное бремя злодейства?