«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Юрка был бледен, несколько апатичен, но тотчас же свел дружбу с крестьянскими мальчуганами, своими сверстниками. Часто по утрам, когда мы с Таней в халатах сидели за пианино, играя в четыре руки, со стороны сада через террасу вваливалась ватага крестьянских ребятишек во главе с Юрой; он требовал от нас играть что-нибудь воинственное, подо что можно было плясать или маршировать. Большого выбора у нас не было, и мы постоянно играли какой-нибудь кэк-уок[76], под который банда человек в шесть или восемь босоногих ребят, воинственно потрясая деревянными самодельными мечами, носилась по комнате, подпевая: «Дзим-бум-ля-ля, дзим-бум-ля-ля!» — пока, наконец, кто-нибудь из взрослых, возмутившись диким шумом и шлепаньем босых ног, не разгонял разошедшихся танцоров.

Затем приехали Сажины: Евгения Николаевна и Нина, жена Бориса, старшего сына Евгении Николаевны, с маленьким, едва начинавшим ходить и говорить сыном Женькой. Милейшая и добродушнейшая женщина была Евгения Николаевна. Не столь красивая, как Вера Николаевна или Лидия — мать Тани, но очень доброжелательная и ласковая. Она приучила своего внука Женьку звать нас с Таней к обеду из сада, где мы, по своему обычаю, занимались не то введением в философию, не то логикой. Появляясь на террасе с маленьким внуком на руках, она говорила: «Женечка, позови-ка наших девушек обедать». И вот раздавался шепелявый и картавый детский голосок, старавшийся пропеть, как его научила бабушка: «Девочти, тласавицы, дусенти, подлузенти — обедать!» (Девочки, красавицы, душеньки, подруженьки). Это выходило очень смешно и мило.

Михаил Петрович Сажин приехал несколько позже. Уже седой, среднего роста, серьезный и скорей молчаливый. Сережа его побаивался и стал неузнаваемо скромен и послушен. Я питала к нему необычайное почтение. Подумать только! Бывший член Парижской коммуны — друг Бакунина. Через него велась переписка последнего с Марксом! Да это же чудо из чудес!

Вступать с ним в разговор я не осмеливалась. Только один раз, когда мы остались с ним одни во всем доме, удалось мне целый вечер слушать интереснейшие рассказы о его путешествии в Америку и жизни за границей. Все домашние в тот день уехали к соседям и родственникам Головням. Он ехать отказался, а я сказалась больной и тоже осталась дома. Вот тут-то он и разговорился. И как же мне было интересно!

Отец приструнил Сережу, который большую часть дня посвящал теперь занятиям в своем подвале (или читал «Ниву»?). О вечерних походах на деревню к девушкам тоже не могло быть и речи. Он был пригвожден к дому. А нежные чувства, свойственные этому возрасту, должны были найти какой-то выход. Единственным подходящим объектом для проявления этих чувств оказалась я. Не влюбляться же было в Таню, которую он знал со дня рождения и считал добрым товарищем и старшей сестрой.

Началось с моих домашних туфель, у которых стала отставать подошва. Я спросила Сережу, нет ли у него клея, чтобы подклеить ее. Он тотчас же охотно взялся сам починить злосчастные шлепанцы. Через день он преподнес мне их в полной исправности. Я сердечно поблагодарила. Михаил Петрович грозно спросил: «Кто брал мой клей и мои инструменты из ящика?» Молчание. Тогда, обратив испытующий взгляд на Сережу, он продолжал: