Пересекая Африку

Каноэ на реке было — много, а стаи водяных птиц, перелетавшие в поисках корма с отмели на отмель, очень оживляли картину. Дабы напоминать нам об опасностях потока, здесь были огромные стада бегемотов, пыхтевших и фыркавших; то тут, то там виднелась длинная чешуйчатая спина крокодила, плывущего почти заподлицо с поверхностью воды.

Как раз перед тем, как выйти на реку, мы проходили мимо деревень, где хижины снова приобрели форму построек Угуххи и Убуджвы. Около них находятся правильно посаженные рощи масличных пальм, окруженные изгородями из колючего кактуса, а у входа с каждой стороны были построены хижины для сторожащих плантацию людей. Эти рощи также защищены от слонов и прочих диких зверей бесчисленными глубокими ямами-ловушками, выкопанными вокруг них, что требует от прохожих большой осторожности.

Вечером в день своего прибытия я договорился с несколькими местными жителями, что они перевезут меня на лодках в Ньянгве вместе с частью моих товаров и людей, тогда как остальные мои люди пойдут берегом.

Муиньи Бухари, бедный, питавшийся травой старик, умер ночью и был без особых церемоний сразу же похоронен при свете костров.

Когда рано утром я пришел на берег реки, ни одного каноэ не было видно. Вскоре они начали ходить от одного острова к другому — люди вытаскивали и ставили ловушки для рыбы. Но ни одно не приблизилось к нам до 10 часов, когда наконец после множества моих призывных жестов и окликов несколько мужчин поддались на уговоры и подошли к берегу от острова посреди реки; после долгих переговоров они пригнали три каноэ. Я их нанял, тут же заплатил и сразу отплыл в Ньянгве.

Переход вниз по реке был скор и приятен из-за быстроты течения и красоты пейзажа. На левой стороне берег постепенно повышался, заканчиваясь грядой лесистых холмов в 10–12 милях от нас. Правый же берег круто вздымался небольшими утесами, поросшими лесом, там и тут прерываемыми устьями многочисленных притоков гигантской реки. Один за другим проходили мы населенные и лесистые острова.

Из уток, кормившихся стаями на многочисленных песчаных отмелях, мне удалось подстрелить две или три пары. Я нашел, что они почти точно такие же, как английские дикие утки, за исключением окраски: туловище было белое с коричневыми крапинками, крылья, голова и хвост — черные с зеленовато-синим отливом.

После полудня лодочники причалили к рыбацкой деревне и объявили о своем намерении сделать привал. Я сказал им, что они могут остановиться, если хотят, но я на каноэ пойду дальше, к Ньянгве. Ибо я хорошо знал, что, если мы расположимся лагерем, на следующее утро не будет ни каноэ, ни людей. Видя, что я полон решимости, люди согласились продолжить путь.

На закате я заметил на обрыве над рекой какие-то большие хижины. Это начиналось арабское поселение Ньянгве, и пристань находилась как раз аюд этим обрывом.

Выпрыгнув на берег, я пошел в поселок, и появление мое, видимо, поразило жителей: ведь они ничего не слышали о нашем приближении и не могли себе представить, откуда взялся одинокий белый человек.

Весть о моем прибытии сразу же сообщили Хабеду бен Салиму, статному седоголовому старому арабу, всем известному по прозванию «Танганьика», и он выбежал из своего дома, где предавался вечерней молитве, дабы узнать, что бы это могло значить. Немногие слова разъяснили дело, и мы очень скоро стали большими друзьями.

Мою палатку поставили рядом с его домом, и в мое распоряжение была отдана веранда большого нового строения. Безотлагательно предоставили и складское помещение для моих товаров, и жилье для моих спутников. Вскоре мне подали и блюдо дымящегося горячего кэрри; и это оказалось очень кстати, потому что в тот день я не ел ничего, выпив лишь чашку кофе перед отплытием.

Наконец-то я был в Ньянгве! И сейчас меня занимал вопрос: не увенчается ли успехом попытка проследить течение реки до самого моря?