Пересекая Африку

Здесь мы сделали привал, и большинство людей воспользовалось случаем, чтобы искупаться, но мне, совершенно измученному лихорадкой, пришлось лечь и отдыхать. Через какое-то время мы двинулись дальше, прошли много брошенных селений, разоренных недавно грабителями из Ньянгве, и около 9 вечера разбили лагерь.

За последнюю часть перехода приступ лихорадки настолько усилился, что я шатался как пьяный и едва таскал ноги. Моему лихорадочному воображению многочисленные белые пирамидальные муравейники часто представлялись палаткой. Когда же я обнаруживал, что ошибся, надежда на то, что каждый следующий муравейник действительно мот бы ею оказаться, меня поддерживала, хоть я и был совсем истощен. На следующий день я почувствовал себя лучше и мог идти, но это было очень трудно, а ноги мои настолько покрылись волдырями, что пришлось разрезать ботинки.

Ставки Русуны мы достигли 29 августа. Местность, по которой шли, была очень плодородна со множеством высоких деревьев — мпафу, камедных, африканских дубов, тиковых и прочих. В одном месте была большая роща мускатных деревьев, и на протяжении 40–50 ярдов земля была буквально усеяна мускатными орехами.

На этом переходе случился весьма неприятный скандал из-за того, что туземцы опознали как старых врагов нескольких жителей Ньянгве, которые шли вместе с нами в лагерь Типпу-Типа купить меди. Туземцы выпустили в них град стрел. Наступило замешательство, и двух или трех туземцев застрелили до того, как смогли начаться переговоры. Но когда появился Типпу-Тип, туземцы его узнали и успокоились. Некоторые, однако, никак не могли оправиться от испуга, и мне пришлось усадить их вокруг себя и гарантировать им безопасность, пока дела не будут улажены.

Типпу-Тип заставил людей из Ньянгве уплатить «цену крови» за убитых туземцев, мотивируя это тем, что неприятности возникли из-за глупости жителей Ньянгве, пошедших перед его, Типпу-Типа, людьми, каковых туземцы хорошо знали как друзей. Я получил удовольствие, видя, как его начальники устраивают заслуженную порку нескольким носильщикам-ваньямвези из Ньянгве, воспользовавшимся стычкой, чтобы грабить деревню.

Мы стали лагерем примерно в двух милях от деревни Русуны, однако последний вместе с братом и полудюжиной жен явился побыть с нами во время нашей двухдневной стоянки. Он часто меня навещал, каждый раз приводя новую жену. Это были самые хорошенькие женщины, каких я видывал в Африке; в дополнение к своим юбочкам из травяной ткани они носили на груди шарфы из того же материала. На второй день весь страх передо мной и вся робость исчезли, и они пришли посмотреть на меня все вместе. Скоро все они сидели вокруг меня, рассматривая картинки и прочие любопытные вещи; а некоторое время спустя настолько освоились, что засучили штанины и рукава моей пижамы, которую я всегда носил в лагере, дабы узнать, только ли лицо у меня белое. Больше того, они стали в конце концов настолько любознательны, что я начал бояться, как бы они меня совсем не раздели. Чтобы этого избежать, я велел принести бисер и каури, вызвав среди них свалку, и таким образом отвлек их внимание от своего тела.

Когда Русуна приходил меня повидать, он приносил большой и красивый резной табурет, на котором сидел, используя в качестве скамеечки для ног колени одной из своих жен, расположившейся на земле. Пока Русуна пребывал здесь, его с «помпой посетил некий подчиненный вождь, сопровождаемый людьми, которые несли щиты, украшенные каури и «бисером, с бахромой из черного обезьяньего меха; одна женщина держала на копье как штандарт шкуру хвостатой мартышки. Русуна с равной пышностью вышел на короткое расстояние от лагеря, дабы того встретить и приветствовать.

Этот вождь и Русуна затем имели переговоры с Типпу-Типом и арабами из Ньянгве; и, давши клятву в вечной дружбе, караван был свободен «продолжать свой путь в лагерь Типпу-Типа, какового и достиг без каких-либо дальнейших приключений 3 сентября.

По дороге прошли мимо личной деревни Русуны, где живут только он и его жены. Она состоит из приблизительно 40 удобных квадратных хижин, расположенных в два ряда, с большой хижиной для самого вождя в центре. В каждой хижине живут примерно четыре жены, и матери Русуны досталась приятная задача — поддерживать среди снох порядок.