От «девятнадцатого февраля» к «первому марта» (Очерки по истории народничества)

Такая постановка вопроса, откладывающая момент революции на неопределенное будущее, не могла удовлетворить Ткачева и дала ему повод упрекать Лаврова в том, что он сбивает революционную молодежь с пути революции на путь мирного прогресса.

Революция, понимаемая в смысле осуществления в общественной жизни потребностей большинства, им самим сознанных и понятых, по мнению Ткачева, не будет революцией, т.е. насильственным переворотом. «Разве, – спрашивал он Лаврова, – когда большинство сознает и поймет как свои потребности, так и те пути и средства, с помощью которых их можно удовлетворить, – разве тогда ему нужно будет прибегать к насильственному перевороту. О, поверьте, – продолжал Ткачев, – оно сумеет тогда сделать это, не проливая ни единой капли крови, весьма мирно, любезно и, главное, постепенно. Ведь, сознание и понимание всех потребностей придет к нему не вдруг. Значит, нет резона думать, будто и осуществлять эти потребности оно примется зараз: сначала оно сознает одну потребность и возможность удовлетворить ее, потом другую, третью и т.д., и, наконец, когда оно дойдет до сознания своей последней потребности, ему уже даже и бороться ни с кем не придется, а уж о насилии и говорить нечего. Значит, ваша революция есть не иное что, как утопический путь мирного прогресса. Вы обманываете и себя и читателей, заменяя слово прогресс словом революция»[166].

Для того, чтобы осуществить революцию, нет надобности ждать, когда народ дойдет до сознания своих потребностей и средств их удовлетворения. Революции происходят не в силу ясного понимания и сознания, а просто в силу накопившегося чувства недовольства, озлобления, в силу невыносимости гнета. Именно эти-то условия и вызывают революционный взрыв. «Народ действительной революции – это бурная стихия, все уничтожающая и разрушающая на своем пути, действующая всегда безотчетно и бессознательно». Задача же революционной интеллигенции и состоит в том, чтобы направить эту стихию к определенным целям, чтобы придать движению осмысленный, разумный характер[167]. А раз так, то нечего дожидаться, когда народ будет готов к революции. В силу своего тяжелого положения, в силу гнета, лежащего на нем, он всегда готов, а потому революционерам нет нужды выжидать, когда течение исторических событий укажет само минуту переворота, ибо это условие делает революцию вообще немыслимой. «Неужели, – спрашивает Ткачев Лаврова, – вы не понимаете, что революционер всегда считает и должен считать себя вправе призывать народ к восстанию; что тем-то он и отличается от философа-филистера, что, не ожидая, пока течение исторических событий само укажет минуту, он выбирает ее сам, что он признает народ всегда готовым к революции»[168].