Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

После нескольких лет новой работы энтузиазм Денисьевской пошел на спад. Опытная станция, представлявшаяся ей ранее «счастливым островком», оказалась изолированным очагом культуры среди бескрайнего «болота». Она почувствовала это после того, как хозяйство посетил новый заведующий агрономическими станциями губернии Павел Писцов: «Я испытываю странное и неприятное чувство зависти к этому плотному невысокому голубоглазому человеку. Он много жил в Китае и Японии, много видел, знает и понимает. Он — культурный европеец, вернее даже не европеец, а интернационалист. Я ощущала в нем человека высшей степени культуры и остро завидовала ему… Он — русский, но я так же чужда ему, как мне Дуня или Мариша. Он одет в культурное платье, а я — в валенках и старомодной кофте. Он видел и знает мир, он говорит о научных работах всех стран и народов как о близких ему вещах — а я ничего не знаю, сижу с утра до вечера над механической работой, состарилась, опустилась, одичала».

Писцов, судя по всему, соответствовал идеализированному представлению Денисьевской об интеллигенции: он был высокообразованным, изысканно одетым человеком с прекрасной речью, находившимся на передовом рубеже мировой науки. Это лишь дополнительно подчеркивало ее собственную материальную необеспеченность и культурную ограниченность. Самым же неприятным и болезненным для нее было то, что она чувствовала, что выглядит старой и опустившейся по сравнению с заведующим, хотя ей было всего лишь 39 лет — ровно столько же, сколько и Писцову[195].

Вторая половина 1920-х годов была для Денисьевской временем личного кризиса; тон ее дневников перестал быть созерцательно-примиренческим. Она писала об утрате собственного Я, вызванной крушением убеждений и отсутствием серьезной жизненной миссии. Она чувствовала, что плывет по течению, неспособная управлять своим больным телом и нервами: «Все какое-то неустойчивое, запутанное, неожиданное. Отовсюду дышат на тебя несчастья, болезни, страдания и смерти… Я потеряла свою философию и выпустила из рук свои нервы, стала, как трава морская, колеблемая прибоем». В материальном отношении у нее имелись основные удобства («у меня есть — теплая комната, мягкая постель, возможность жить, есть, пить, работать»), но духовно она ощущала себя совершенно опустошенной. Больше всего Зинаиде недоставало любви. И потому ей «стало не о чем писать… Все получается одно и то же — одиночество и колебания настроения: раз — вверх, два — вниз, раз — вверх, два — вниз, взлет и падение, взлет и падение. Причем провалы глубже, пространнее, чем вершины»[196].