Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Денисьевская воспользовалась языком нового литературного индивидуализма для самоанализа. Размышляя в дневнике об отношениях с друзьями-мужчинами, девушка спрашивала себя, достаточно ли она «проявила свою личность в жизни. Была ли я самостоятельна и индивидуальна в своей личной жизни?» Была ли она равноправным и самостоятельным партнером этих мужчин или «была всегда рабой того, кто мне нравился?» Даже если внешне она «подчинялась», приходила к выводу Денисьевская, то внутренне ей следовало сохранять верность себе: «оставаться той же! Я насилия над своей душой не могу допустить». Уехав из Воронежа учиться в Москву, она увлеклась молодым человеком, которого в дневнике называет просто «студентом». Его описание в дневнике связывалось с наиболее жгучим вопросом о студенческом движении: остается ли оно прогрессивной силой или безнадежно заражено новым индивидуализмом? Диагноз, поставленный Денисьевской, отрезвлял. Конечно, некоторые стороны переживаемого ей нравились. «Мне приятно, когда он проводит рукой по плечам и груди, когда он кладет голову на грудь, когда целует руки. Мне приятно. Так меня никто не ласкал. Меня любили, уважали, меня ставили на пьедестал, ласкали мою душу, но тела не ласкали. Даже девочку мать не ласкала. И мне хорошо, когда ласкает он». Но девушку обуревали нравственные сомнения: не унижает ли ее как личность миссия «студента» — воспитание ее чувств? Определенной частью своей души она хотела отбросить эти сомнения. В конце концов, идеалом женщины для нее была не гетевская Гретхен и не тургеневская Лиза (из «Дворянского гнезда») — пассивные, добродетельные женщины, покорные жертвы мужчин, а современная, самоутверждающаяся, общественно активная и идейная личность вроде Веры Павловны из «Что делать?» Чернышевского или Елены из «Накануне» того же Тургенева. «Все они жили, любили, знали мужчин и от этого ни на одну из них не падает тени, наоборот, новые сложные переживания возвышают личность каждой, развивают ее». Вместе с этими литературными героинями, служившими образцами личного и общественного поведения для поколений молодых русских женщин, Денисьевская настаивала на личном праве выражать свои сексуальные влечения и связывала это самоутверждение с прогрессивными ценностями времени — «индивидуализмом» и «личной свободой для всех»[186].

Остается, однако, ответить на вопрос, совместимо ли было такое индивидуалистическое и материалистическое представление о Я с интеллигентским происхождением Зинаиды и с ее приверженностью нравственному пониманию «личности». Героини романов Чернышевского и Тургенева, должна была признать она, не являлись приемлемыми образцами для подражания в нравственно подавленной атмосфере, сложившейся в студенческом движении после 1905 года. Свободная любовь, отстаивавшаяся Верой Павловной как прогрессивный общественный идеал, логически выродилась в слепые биологические порывы, как только лишилась общественной цели. Такой обнаженный индивидуализм не освобождал, а унижал. Денисьевская описывала, как в ходе экспериментов — подражаниях Санину ее нравственное Я оказалось в плену у тела. Моральный гуманизм, лежавший в основе определения ею себя как человека и как личности, не давал Денисьевской возможности вполне согласиться с идеей, что инстинкты являются выражением ее человеческой «природы», потому что это низвело бы ее на уровень «животного». В конце концов она перестала чувствовать что-либо кроме злости к студенту, который «с апломбом объявил себя „учителем жизни“», но разбудил в ней лишь «инстинкт женщины», а потом бросил ее и «равнодушно ушел в прежнюю семейную обстановку». Слово «женщина» в словаре Денисьевской имело отчетливо негативное звучание, относясь к телесным инстинктам, иррациональности и искусству низких интриг: «Я стала опытней, я научилась лгать, скрывать и быть сдержанной. Перестала быть искренней девочкой, поняла свою силу и роль как женщины». Быть «женщиной» значило чувствовать и действовать сексуально, а не в соответствии с сознательной и нравственной «человеческой» волей. В некотором отношении понимание Денисьевской «женщины» было сходно с ее представлением о политической сфере: и здесь и там, в отличие от более высоких и коллективных сфер «человечества» и «общества», ключевую роль играли страсти и эгоистические интересы[187].