Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Приверженность к выработке в себе нравственной личности с цельным мировоззрением хорошо видна в случае Денисьевской. В 1904 году, когда все более широкие круги образованного российского общества стали призывать царя и правительство к конституционным уступкам, ей было 17 лет. Девушке, которая с сочувствием наблюдала за развитием протестов и забастовок 1905 года, политика обещала переход от одинокой и печальной личной жизни к радостному единению с согражданами. Она не только следила за «подъемом общества», но и надеялась включиться в «важную работу целого поколения… Для этого надо читать, развиваться». Революция служила для нее стимулом развития собственного мировоззрения: «Мне надо выяснить себе свои политические и общественные воззрения, составить их, если нет». «Главное нужно выработать свое мировоззрение. И никак не вырабатывается оно, а стоять на одном месте — тоска и отчаяние». Пять лет спустя она по-прежнему жаловалась: «У меня нет цельного мировоззрения, потому что я не могу объяснить себе ясно и логично всю жизнь»[182].

И все же, хотя революция дала ей новое чувство общности («стоя с 10-тысячной толпой у Народного дома, я впервые сознала себя человеком, членом общества»), она комфортнее чувствовала себя на обочине революционного движения, наблюдая со смесью зависти и обиды за достижениями своих политически активных товарищей. Прежде всего, она винила свое плохое здоровье в том, что ей приходится сидеть взаперти дома с больным сердцем, тогда как на улицах Воронежа «жизнь кипит ключом и бьется». Но важно было и то, что большинство политически активных молодых людей были социалистами и отстаивали радикальные позиции, которые она не могла заставить себя поддержать. По складу всего своего «характера и натуры, по воспитанию» она принадлежала к партии «культурников и постепеновцев». «И [я] ненавижу себя за это. Завидно им, молодежи, идущей на риск и жертвы и живущей всеми силами своего молодого тела. И досадно на себя». В то же самое время она отрицала «фанатизм и нетерпимость» политических партий и осуждала их за «экспроприации и убийства». В частности, она отвергала коммунистическую идеологию, «полностью подавляющую и затаптывающую индивидуальность». Что касалось собственных политических убеждений, то «впереди всего [она] ставила образование, гуманность. Мало быть сознательным пролетарием — надо быть, прежде всего, человеком»[183].