Мой друг Адольф, мой враг Гитлер [litres]

Некоторая часть его неопределенной и странной сексуальной природы реагировала на присутствие Гесса, изысканного, но довольно скованного молодого человека, когда они были заключенными в Ландсберге. Меня не особо волновала нравственная сторона вопроса, но эта странная и спорная внутренняя связь влияла на сознание Гитлера, который еще больше заразился узколобыми, ограниченными доктринами кружка Гесса – Хаусхофера с их прояпонскими и антиамериканскими заблуждениями, и мне с моими друзьями так и не удалось развенчать эти заблуждения.

Глупо строить домыслы о том, что случилось бы, если события приняли другой оборот, но в некотором роде жаль, что этот путч не увенчался хоть скромным успехом. Он бы не зашел слишком далеко и имел не много последствий, за исключением утверждения территориальной целостности Германии, которая в то время находилась в большой опасности, учитывая буйствующий сепаратизм Рура и Баварии. Гитлер стал бы тогда единственным лидером, а в 1923 году десяти тысячам коричневорубашечников нашлось бы какое-нибудь мирное место в более организованном обществе. Вместо этого в 1933 году, в период тяжелейшей экономической депрессии, с какой когда-либо сталкивалась европейская страна, он повел за собой два миллиона штурмовиков, которые поддержали его собственные предрассудки.

Когда наступил вечер, позвонил наш друг художник (он был другом Зорна и Сарджента) и сказал: «Он у вас, не так ли?» Весь Мюнхен сгорал от любопытства, желая знать, где скрылся Гитлер, поэтому мне пришлось пригласить его к нам. Он представлял собой любопытную смесь английского городского гуляки и чистокровного американца. Он начал ободрять Гитлера, говоря, как тот сможет теперь начать все заново, как велики были его шансы и так далее. После этой речи Гитлер опять впал в свое скромное состояние. «Ach, Herr Professor, – сказал он (у него все еще был неловкий буржуазный комплекс обращаться к любому человеку, упоминая его образование и титул), – все это хорошие советы, но вы никогда не должны забывать, как трудно для человека без имени и фамилии или академических достижений добиться положения, когда его имя будут отождествлять с целой политической программой. Вы недооцениваете всю тяжесть скрытой работы». И, повернувшись ко мне, добавил: «Несмотря на все, Ханфштангль, этот путч был полезен хотя бы потому, что теперь никто не сможет сказать, что я неизвестен, а это дает нам базу для того, чтобы начать все снова».