Мой друг Адольф, мой враг Гитлер [litres]

Это было плохо, но что действительно беспокоило меня, так это успех Гесса в забивании головы Гитлера идеями Хаусхофера о повторной победе над русскими с помощью Японии, которая была единственным возможным союзником Германии в мире, и так далее. Америки для него просто не существовало, так что я оказался ровно там, откуда начинал. В некотором роде в этой истории сыграли свою роль и его расовые предубеждения. Гитлер в общем не был антиамериканцем. Он не воспринимал ничего из тех сведений, которые я продолжал пытаться ему втолковать, и просто рассматривал США как часть еврейской проблемы. Уолл-стрит контролировалась евреями, Америка управлялась евреями, поэтому он не мог считаться с этой страной. Она была вне досягаемости и непосредственной проблемы собой не представляла. Принимая во внимание «Мою борьбу», он вернулся к военно-политическим концепциям Фридриха Великого и Клаузевица. Он мыслил только проблемами Европы и тешил себя надеждой привлечь Англию или Италию, если с Англией это не удастся, в качестве союзника, когда придет день расплаты с Францией. Как будто человека, который реально изменил ход войны, генерала Першинга, с его миллионами свежих солдат, перевезенных через Атлантику, просто не существовало. Ему и в голову не приходило, что в следующей войне могло повториться это же чудо, когда морская держава приняла бы сторону его противников, и на этот раз все могло произойти быстрее и с гораздо более плачевными последствиями для Германии.

Когда он успокоился, я попытался достучаться до его здравого смысла. Я был одним из немногих людей, которых он готов был выслушать трезво и здраво, когда мы оставались наедине, хотя и никогда не показывал, согласен он с моими мыслями или нет и сделал ли он какие-то выводы. Но когда присутствовал еще кто-то, Гитлер возвращался к своему демагогическому «сценическому» стилю и заставить его увидеть что-либо под другим углом зрения становилось совершенно невозможным. «Это нехорошо, вам необходимо избавиться от этого типа, Розенберга», – сказал я ему и показал одну из старых статей Розенберга в Völkischer Beobachter, в которой было не меньше четырнадцати грамматических ошибок. Розенберг был врожденно неграмотен и был захвачен своими абсурдными обидами нордической расы. «В следующие пятьдесят лет его миф может стать одним из величайших шедевров философской мысли», – заявил Гитлер. «Это вздор, – настаивал я, – а вздор всегда останется вздором». Я действительно разговаривал с ним в таком тоне, тому есть множество свидетелей. «Если вы листом бумаги протрете чернильное пятно, никто через пятьдесят лет не примет его за работу Рембрандта. Розенберг опасный и глупый человек, и чем скорее вы от него избавитесь, тем лучше». Как показала история, с тем же успехом я мог разговаривать с кирпичной стеной.