Дочки-матери, или Во что играют большие девочки (Сборник)
- Автор: Гурова Любовь Романовна, Галицкий Саша
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Время
- ISBN: 9785969120624
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Дочки-матери, или Во что играют большие девочки (Сборник)». Краткое содержание книги:
6 сентября
Ты сказала, что в эти дни ты снова проходишь свое раннее – и не только – детство, и я удивилась совпадению, потому что твое новорожденное материнство снова разворачивает во мне мое. Как же быстро поднимается на поверхность эта память: ни на что другое не похожая тяжесть на руках, ее ни с чем не сравнимая завернутая в саму себя плотность – столько всего на один сантиметр, ее не поддающееся измерению – ни в Цельсии, ни в Фаренгейте – тепло, ее неглубокий, настороженный, пульсирующий событиями сон.
8 сентября
А как заглянуть в его сны? И главное: видит ли он в них себя участником происходящих там событий? Или это – уже или еще? – кружение внешних, отдельных от него образов, где он всего лишь соглядатай? И как узнать границу, когда внутриутробный репортаж, те обреченные на исчезновение даже и для него, без окон без дверей впечатления станут вытесняться нашими освещенными разнообразным светом расплывающимися, нерезкими, склоненными над ним лицами, этим узором, этим утренним лучом, этим ждущим в углу, огромным, слишком рано подаренным ему пятнистым – точно как та, за окном, то матовая, то глянцевая зелень – неподвижным жирафом?
28 сентября
Шесть недель. Темные волосы отросли и на несколько миллиметров налезают на уши. Взрослые в таких случаях бегут стричься. Я смотрю на его голову и не могу оторваться: вот оно, великое закулисье начинающейся пьесы – уже многажды помытая, несчетно целованная, полежавшая на цветной ворсистой простынке, и на другой, гладкой, и на главной груди, и на чьей-то незнакомой мужской руке, уже различающая ветерок на улице и ветерок в доме, и расплывающееся тепло послеполуденного луча, влезающего под зонтик нашего кафе, когда мы впервые его туда взяли (и все не могли опомниться, как же это клево!) – неужели это она, та самая голова, что явилась в тот день первой!
Это было темное пятнышко – как темная лунка влажного песка, когда дотронешься до воды. Величиной сначала в булавку, потом в монетку, окруженное горько, отчаянно раздвигающимся розовым, яростно подвижным, жидким, густым, текущим, пузырящимся, бурым, коричневым, алым – непрерывно меняющейся слизистой кровяной свитой, – не веря себе, я глянула на акушерку, и она буднично улыбнулась: «Да, это затылок». И я увидела, что на монетке налипли волосы, и у них даже есть подобие сбившейся прически. А потом распахивается дверь, и в комнату вваливается весь Путник, со всем налипшим на него потусторонним, со следами еще не забытого девятимесячного пути, облепленный прозрачной дорожной грязью, разноцветным слизистым снегом, оказавшимся вдруг неуместным в этом стерильном привале. Но вначале вошла голова – вот этот затылок, тогда такой уверенный вожак, а теперь беззащитный.
28 сентября
Вначале, когда я стала ходить к вам на свидания, я снимала браслет. Потом стала снимать и кольца. Просто руки, и все, какая есть, такая и пришла. Раньше без колец могла, а без браслета как-то голо. А сейчас все переменилось.
12 октября
На той неделе впервые говорила ему не чепуху, а настоящие стихи. Так вот, запиши: первым стихотворением его стало «Вот и лето прошло» – я его, как вавилонский сонник, прочла раз семь нараспев. На улице, катая коляску по вашей улочке с прыгучими швами между плитами. Принято было очень хорошо, причем, когда я остановилась после первого раза, он снова заплакал – пришлось продекламировать еще многажды, выписывая круги по сухой листве. Сегодня дошла очередь до А. С., «Посвящения к Полтаве» (его, между прочим, как-то особенно любила мама), и потом сразу «Варфоломеевскую ночь» – первую часть я помню хорошо, а вторую не очень, в конце спотыкалась. И оказалось, что звук «а» для засыпания и успокаивания идет лучше всего, чему московское во мне, сильное несмотря ни на что (тоже: как оказалось), очень радо.
24 октября
Значит, и у тебя это было: странное, острое, почти страх – чувство, что человек, которого держишь на руках, – другой. Вообще чужой. И вдруг ты его не сможешь полюбить. Все тогда стало происходить так быстро и неожиданно, что я не успела тебя предупредить, – ты сказала мне это в один из первых дней – так растерянно, горько. И ко мне сразу все вернулось: как с тобой на руках, в разверзшемся послеродовом одиночестве, в замысловатом лабиринте из четырех стен, только что наспех оклеенных желтоватыми со штрихами обоями, уже отделенная от заоконной московской тьмы осени-зимы, ставшей вдруг недосягаемой и незнакомой, стою в самом центре попахивающей клеем комнаты, словно в центре незнакомой галактики, – стоять тягуче больно и кровянисто, но я привыкла – держу на руках тяжелое солнце – тебя, на самом-то деле почти невесомую, уязвимую, но уже резко самостоятельную, не понимая себя и тоскуя: вдруг этот явившийся другой человек – чужой и это навсегда?