Дочки-матери, или Во что играют большие девочки (Сборник)

28 октября

Сегодня будет подлиннее. Как мы с тобой стояли у забора на краю подмосковного поселка, где прошли твои первые четыре года, и смотрели на поле, начинающееся прямо за хозяйственными постройками. (Я ведь и сейчас, ты знаешь, ставлю машину всегда где-то с краю парковки, у кустов, забора или просто пыльной травки, даже и с разбросанным по ней мусором – такой эрзац воли.) Я смотрела, а ты спала в синей коляске. Поле было пастернаковское, то есть было точное ощущение, что именно его надо перейти в «Августе» и оно же раскрывается и ложится во Втором у Рахманинова. То поле, его виниловые вспаханные борозды, их октябрьскую с серебром черноту сразу вижу, когда играют этот концерт, особенно вторую часть. И вообще, когда говорят: поле. Тебе был год, потом два, три, четыре, и ты была мой лучший друг. Там были только мы трое, и больше никого не было, все остались в Москве – ведь это была наша первая эмиграция. Я кружила, держась краев непомерно ухоженной территории поселка, по всяким хоздворам и дальним дорожкам, кружила, пока ты не засыпала. Тогда я останавливалась, вынимала книгу и варежки, в которых я специально вырезала дырку для переворачивания страниц, и раскрывала ее на куполе коляски. Пытаюсь вспомнить, какую именно книгу я читала в той застрявшей в мозгу картинке, на том запомнившемся повороте, и не могу. Кажется, это было как-то связано с Гёте.