Вечность длиною в год (СИ)

— Что именно?

— То, какими искаженными порой выглядят люди в чужих глазах.

Я молчу. Что мне сказать? В глазах Антона я долгие годы тоже был выскочкой. Одиночкой. Кем-то самодостаточным настолько, чтобы игнорировать оскорбления, будто они стекали с меня, не раня. Он примерял на меня роль того десятилетнего засранца, который умер вместе с отцом. И разве Миронова можно винить за это? В каком-то другом мире, где я бы не был болен, я, вероятно, и стал бы таким.

— Я не могу точно сказать, в какой момент Артем догадался обо мне. Не знаю… Я ведь никогда не обращал на него внимания в таком плане, — продолжает Антон, рассеянно поглаживая большим пальцем мою ладонь. — Он вообще из тех, знаешь, кто любит все эти шутки про пидоров и все такое…

Меня передергивает: и от этого слова из уст Миронова, и от того, что я впервые понимаю, кто мы для окружающего мира. Я живу в своем коконе, заботливо выстроенном мамой и Антоном, и здесь эти чувства, эти отношения — святыня. Но там, за стенами, это грязно, и постыдно, и страшно. Там бы на нас быстро поставили клеймо — просто потому, что людям нравится ставить бирки. Я зябко повожу плечами и еще сильнее прижимаюсь к Антону. Мы дома, в безопасности, и никто никогда не навредит нам. Мне нужно в это верить.

— В общем, когда он узнает, он начинает цепляться ко мне. То шутит, то вообще оскорбляет — смотря с какой ноги встал. Катька, конечно, ругалась с ним страшно, но я перестал появляться у них дома. Не хотел становиться причиной их ссор.

— Вот мудила, — шиплю я себе под нос, не сдержавшись. Антон улыбается и, обхватив мое лицо ладонями, мягко целует в губы. Он больше не выглядит таким несчастным, как это было еще десять минут назад. Может, ему высказать все это было даже важнее, чем мне — услышать.

— Он просто боялся, Кир, — тихо произносит Антон. Его дыхание щекочет кожу у меня на щеке. — Многие пытаются задушить это в себе агрессией, такой, знаешь, показательной ненавистью или презрением… Это я сейчас это понимаю, а тогда… Мне казалось, что ему просто нравится портить мне жизнь. Я не появлялся у них дома, но Артем все равно то и дело оказывался поблизости — то к школе притащится, то к подъезду выйдет, когда я Катю провожал. Он, бывало, часами у окна поджидал, чтобы застать нас. Выходил, становился сбоку, закуривал и пялился, — Антон хмыкает, но как-то не зло, а… снисходительно, что ли? Он снова с головой в этих воспоминаниях, и я, чтобы привлечь внимание, поднимаю его руку и закидываю себе на плечи, едва не забираясь ему на колени. Да, кое-что даже болезнь изменить не в силах: я все еще патологически жаден к вниманию тех людей, которых люблю.

— Продолжай, — разрешаю я, не поднимая на Миронова взгляд. Он, гад такой, конечно, разгадал мой маневр, потому что я чувствую, как зарождается в его груди смех. Но Антону хватает такта или благоразумия сдержать его.

— Да что тут продолжать? Однажды я не выдержал и дал ему в нос. Он ответил, и мы хорошенько так разукрасили друг друга. И когда все вроде бы закончилось, он поцеловал меня. Так целовал, будто продолжал драться.

Я не хочу представлять этого, но картинки перед глазами яркие, будто кто-то перевел контрастность на максимум. Я стискиваю зубы и зажмуриваюсь. Не будешь же ты, Краев, изображать из себя Отелло? Ты знаешь, что у Антона было прошлое. Знаешь, что у него будет будущее. С этим нужно примириться, а уж если и на это ты не способен, то хотя бы не демонстрировать свою нелепую ревность так очевидно.

— И у вас начались отношения? — спрашиваю я и не узнаю свой голос. Антон молчит какое-то время, будто бы подбирает верные слова, а потом, тяжело вздохнув, произносит:

— Да если бы… Кира, я его не любил. И он меня — тоже. Мы очень разные, настолько, что мне иногда было просто плохо от общения с ним. Он так и не смог смириться, принять себя. Он ненавидел все, что между нами было. Считал больным и себя, и меня. Недели… да что там недели, дня не было, чтобы он не трепал нам обоим нервы. Это не были отношения, это была безысходность. Мы просто топтались на одном месте…

— Почему ты тогда продолжал быть с ним? — спрашиваю я шепотом. Где-то в груди тлеет злость — если сейчас подуть, поворошить, то она разгорится в яркое пламя. Мне многого не нужно, чтобы злиться на этого Артема, а теперь, в свете новых фактов и вовсе — проще простого. Но я утыкаюсь носом Антону в изгиб плеча, глубоко вдыхаю и все же сдерживаюсь. Потому что этот разговор не для того, чтобы я взлелеял себе какого-то абстрактного врага, которого наверняка никогда даже не увижу, а для того, чтобы понять, что все их отношения — былое, а настоящее происходит здесь и сейчас. Настоящее — это сердцебиение Антона под моей ладонью, и апельсиновый запах от его волос, и щекотное чувство в носу, будто я сейчас то ли чихну, то ли разревусь.

— Потому что странно или… страшно, — исправляется он, — чувствовать себя одним таким в целом мире. Крысой, которой нужно спрятаться в нору и не показываться на людях. С Артемом было сложно, но одному мне тогда было еще сложнее. Мне нужен был кто-то, с кем можно было бы не притворяться. Но достаточно скоро я понял, что Артем не стремится принять себя. Я хотел мира, хотел, чтобы хотя бы с ним я не чувствовал, будто болен. А он боролся — если какой-то день проходил хорошо, то на следующий он обязательно устраивал целый спектакль. Встречался со знакомыми и меня брал с собой. Они пили пиво, приводили телок, так он их называл… — Антон морщится, шумно втягивает носом воздух и продолжает уже почти скороговоркой, будто слова начинают жечь ему губы: — За тот год он столько раз на моих глазах уходил с какими-то девками. Бывает затащит меня в туалет, целует так, чтобы до крови, и шепчет, мол, я нормальный, я сегодня бабу буду трахать. И мне предлагал, а когда я отказывался, то кривился от отвращения и называл пидором. Ты спрашиваешь, любил ли я его? Нет, Кирилл. Я никогда его не любил. Просто смелости у меня не хватало остаться одиноким. Я все терпел и ждал чего-то, пока эти отношения не превратились в вонючий, гнойный нарыв. И я не знаю, как бы все сложилось, если бы он в очередной раз не провалил вступительные экзамены и его бы не забрали в армию. Может, это бы все еще тянулось, а так сошло на «нет» само собой…