Электронная книга - «Вечность длиною в год (СИ)». Краткое содержание книги:
От мысли, что Антона не было бы в моей жизни, что он все еще страдал бы от действий этого урода, меня передергивает. Я вижу, как резко проступили скулы Миронова, как сжались в тонкую нить губы.
— Ты не подумай, в нем и хорошее было. Я же уже сказал, что он на самом деле очень несчастен, запутался…
— Заткнись, Миронов, — беззлобно ворчу я. — Знаю я тебя, через полчаса мы уже решим, что этот ур… Артем настоящий ангел.
Антон поворачивается ко мне, намереваясь что-то произнести. Но я целую его — едва касаясь губами, бережно, потому что мне некуда торопиться. Меня не ждут никакие девушки, не пугают чужие косые взгляды — я к ним привык.
«А если бы ждали?» — ехидно нашептывает мерзкий голос внутри. «Если бы у тебя было будущее, выбор, если бы перед тобой простиралось много дорог, Краев, то выбрал бы ты эту — борьбы, неприятия и вечного страха? Осмелился бы? Или бы стал хуже этого Артема, которого сейчас позволяешь себе презирать?».
На эти вопросы у меня нет ответов. И как же хорошо, что никто и никогда у меня их не потребует.
***
— Ты хорошо выглядишь, Кирилл, — произносит Анна Аркадьевна. Она тоже подстриглась — что за массовое помешательство, честное слово?
— В последнее время чувствую себя нормально, — пожимаю я плечами, пытаясь подавить зевок. Ночью плохо спал — сначала мы болтали с Антоном, а потом… Щекам становится жарко, и я прогоняю неуместные мысли. Еще не хватало, чтобы мой психолог что-то заподозрила. Но вообще-то это даже забавно: когда я строго следовал режиму, все равно чувствовал себя паршиво, а теперь могу не спать до рассвета и ощущать себя бодрым и почти здоровым. Конечно, я не обманываюсь — это временное состояние, гормональный подъем, который рано или поздно исчезнет, но я учусь радоваться тому, что есть сейчас. Вернее, Антон учит меня этому.
— Физически или эмоционально? — спрашивает Анна Аркадьевна, пряча алые губы за белоснежной чашкой. Всегда удивляюсь, как ей удается не оставлять на стекле помадные пятна?
— И так, и так, — честно отвечаю я и все же, не сдержавшись, широко зеваю, едва успев прикрыть рот ладонью. — Извините.
— Ничего, — улыбается она и вдруг спрашивает: — Может, хочешь кофе?
Я недоверчиво приподнимаю брови, потому что Анна Аркадьевна уж точно осведомлена обо всех ограничениях моего рациона, которые для меня установила мама.
— И потом вы скажете маме?
— Это останется между нами, — серьезно произносит она и, отставив свою чашку, поднимается из-за стола. Пока она готовит кофе, я впервые пристально ее рассматриваю. Она невысокая и очень худая — суставчатые пальцы, тонкие запястья, острые локти под белой тканью блузки. Волосы туго стянуты в узел, и я могу поспорить, что к вечеру у нее часто болит голова. Движения скупые, экономные. Я пытаюсь представить ее в домашней обстановке: с темной копной волос, падающей на плечи, в халате, босой. Пытаюсь вообразить человека, которому она улыбается искренне, не этой журнальной, кроваво-алой улыбкой. Она ведь красивая, у такой женщины наверняка должен быть кто-то.
«Ты пялишься на своего психолога, Кира», — возникает в моей голове мысль, озвученная голосом Миронова. Мне становится смешно, будто бы он действительно рядом. Так и хочется ответить, что это он, Антон, сделал меня таким. И что я теперь могу оценивать чью-то внешность и даже — о, Боже! — считать человека красивым или сексуальным, но это не меняет того факта, что люблю я только его одного.
— Какая она? — спрашивает Анна Аркадьевна, возвращая меня к реальности. Она ставит передо мной чашку с ароматным кофе, но не спешит занять свое место по другую сторону стола.
— Простите?
— Та, о которой ты мечтаешь и из-за которой плохо спишь, — по ее губам скользит улыбка. Быстрая, будто юркая змейка, и оттого кажущаяся искренней.
Я отвожу взгляд и, чтобы потянуть время, беру чашку и делаю небольшой глоток. Кофе потрясающий. Однозначно куплю себе банку и буду прятать от мамы под кроватью. Но вопрос не риторический, от меня ждут ответа. Я примериваюсь к правде; верчу ее и так, и этак.
«Это он, а не она», — мог бы сказать я.
«Я не мечтал. Мы разговаривали, а потом целовались и прикасались друг к другу. И впервые мы были полностью голые и мне даже не было стыдно. Было хорошо», — мог бы шокировать ее я.
«Он хорош настолько, что я иногда просыпаюсь по ночам и думаю, что выдумал его. Тогда я звоню ему, и он рассказывает мне что-то до тех пор, пока я вновь не усну», — мог бы попытаться объяснить я.
— Классный кофе.
— Рада, что понравилось, — Анна Аркадьевна вновь улыбается профессионально. Мне чудится разочарование в ее глазах, но она очень быстро берет себя в руки.
Мое отношение к ней действительно изменилось в лучшую сторону, я перестал видеть в ней врага. Но доверять ей настолько, чтобы рассказать об Антоне… Нет, я не могу. Достаточно того, что я уже упоминал его раньше, как своего друга.
Я точно знаю, что далеко не всегда она сохраняла информацию, которую получала от меня, в тайне. Если ей казалось, что маме нужно знать, она не особо заморачивалась какой-то там профессиональной этикой. Раньше меня это злило, сейчас я даже могу ее понять — честно, могу! И будь это только про меня, я, быть может, и рассказал. Но это не только про меня.
Анна Аркадьевна возвращается на свое место и дальнейшая наша беседа — калька сотен предыдущих.
***
Наступает март. Под ногами каша из тающего снега и мусора. Ботинки промокают насквозь, с деревьев и крыш капает — то на нос, то на щеки, будто я ревел только что. Воздух влажный, холодный и вонючий, но это же весна, и я вдыхаю полной грудью, пока не чувствую себя пьяным и свободным. Я ускоряю шаг, звонко хлюпая по лужам. Улыбаюсь бабулькам, которые впервые выбрались на лавочку у подъезда, кутаясь в меховые платки, — вот уж истинно вестники наступившей весны! Стрелой взлетаю по лестнице, насвистывая под нос, открываю дверь.
— Ма, я дома, — кричу с порога, небрежно сбрасывая мокрые ботинки в угол.
— Все купил? — спрашивает мама, выглядывая из кухни. Я отдаю ей пакет, в который она заглядывает и удовлетворенно кивает. Потом слегка хмурится и спрашивает: — Не замерз? Ноги не промочил? Как чувствуешь себя?
— Нет. Нет. И хорошо, — вру только один раз. Но носки я сейчас сниму — так что не считается. — Не волнуйся, — я чмокаю ее в щеку и уношусь в комнату, где переодеваюсь и плашмя заваливаюсь на кровать.
Когда приходит Антон, я уже почти сплю. Но даже сквозь полудрему слышу, как он тихонько ступает, чтобы не потревожить меня.
— Я не сплю, — почему-то шепотом сообщаю я.
— Знаю, — отвечает Миронов, присаживаясь на край кровати и целуя меня в щеку. Я поворачиваю голову, но он — сволочь такая! — только смеется. — Я часто наблюдаю, как ты спишь.
Я открываю один глаз, жмурюсь и фыркаю:
— Не хочу даже думать об этом.
— Ты очень сексуально храпишь, — смеется Антон. Я швыряю ему подушкой в голову, но он ее ловит.
— Вот мудак, — ворчу я. Но злиться не получается, потому что я не видел его два дня, и потому что сейчас чувствую себя пьяным от его присутствия, и потому что мне хочется, чтобы он меня поцеловал. Но даже Миронов иногда бывает таким чертовским тугодумом: он, отсмеявшись, начинает извиняться, объяснять, что пошутил…