Электронная книга - «Вечность длиною в год (СИ)». Краткое содержание книги:
— Мама, здесь же никто не…
— Не виноват? — перебивает она меня. Руки ее сжимаются в кулаки так, что белеют костяшки. — Никто не виноват в том, что я потеряю тебя? Никто не виноват, что твоя жизнь сложилась так? Разве от этого легче? Я так старалась, чтобы у тебя все было хорошо, Кирюша! Так старалась, чтобы ты был счастлив, но я ведь не слепая и видела, что у меня не получается. Тебе нужен был друг, и когда появился Антон, мне показалось, что это просто подарок небес. Как много лет я не видела тебя таким…
— Так почему же ты тогда прогнала его? — спрашиваю я. В груди начинает теплиться робкая надежда. Если она понимает, как счастлив я с Антоном, то есть вероятность, что она остынет и все наладится.
— Потому что ты обманываешься, Кирилл, — она смотрит на меня с такой неприкрытой жалостью, что я отвожу взгляд. — Ты воспринимаешь Антона таким образом лишь потому, что твой круг общения им ограничивается. Почему он пользуется этим, какой ему от этого резон, я не знаю…
— То есть вариант, что меня можно просто любить, ты даже не рассматриваешь, да? — я фыркаю, устало потирая глаза.
— Конечно, рассматриваю! — торопится уверить меня мама. Она разжимает кулак, тянется ко мне, чтобы привычным жестом потрепать по волосам, но так и не делает этого. Рука безвольно падает на покрывало между нами — худое запястье, покрасневшая кожа, мелкие морщины возле суставов. — Но это не может быть любовь. Может, он тоже запутался, я не знаю… Кирюша, я просто не хочу, чтобы тебе было больно, если он…
Она не договаривает, голос ее срывается.
— Нет, мама, — спокойно говорю я. — Никто из нас не запутался. Никто из нас не играет. И я прекрасно понимаю, что он может сделать мне больно. Но ты хоть на мгновение задумывалась, насколько больно делаю ему я? Вы ведь в одинаковых условиях, мама, так почему же ты не можешь его понять? Пускай не нарочно, но я заставляю вас страдать. Но ты ведь не бросаешь меня из-за этого? Я бы не выжил, если бы не было тебя. И не выживу, если ты отнимешь у меня Антона.
Мама вскидывает на меня испуганный взгляд. Было у нас время, когда она истерически боялась, что я покончу с собой. У меня и правда были такие мысли в определенный период моей жизни, но потом, глядя на мамино отчаянье, я решил, что ради нее нужно терпеть. Я влачил какое-то унылое существование, потом стало немного легче или — быть может — я просто привык. А потом появился Антон… Но паника из маминого взгляда быстро исчезает, заменяется каким-то задумчивым выражением, значение которого мне сложно понять.
— Ты изменился, сынок, — произносит она, все же приглаживая мои волосы. Потом, потрепав меня по плечу, добавляет: — Иди кушать.
Мама выходит. Я ложусь на кровать, смотрю в потолок. Мэри лежит рядом; в отсутствие Антона я вновь вспоминаю о ней. Мне кажется, что мама по крайней мере задумалась и, возможно, скоро все наладится. Я пытаюсь усмирить свою надежду, потому что мне на личном опыте хорошо известно, как больно она может ранить, когда умирает. Но надежда упряма — она опутывает мое сердце, пускает в нем корни. Я не иду есть, а вскоре засыпаю с улыбкой на лице. Мне снится Антон.
Когда я просыпаюсь, моего мобильного больше нет.
***
— Где он? — я бурей врываюсь на кухню. Волосы торчат во все стороны, босые ноги мерзнут на кафельном полу, на щеках алеют злые пятна. Мне плевать. Нужно будет, я так и из дома уйду — в пижаме и босиком.
— Обуй тапочки, Кирилл, — просит мама, бросив на меня короткий взгляд и вновь отвернувшись к плите.
— Где телефон, мама? — настойчиво повторяю я.
— Я не понимаю, о чем ты, — отвечает она. Мне даже не нужно видеть ее лица, чтобы знать, что она лжет. Я испытываю разочарование: оно желчью горчит на языке. Мне ведь показалось, что она меня поняла…
— Ты думаешь, что удержишь меня так? — я бессильно облокачиваюсь о дверной косяк. Голова кружится, я вдруг ощущаю себя воздушным шариком, из которого спустили воздух. — Что дальше, ма? Запрешь меня дома? Будешь следить за мной?
— Кирилл, как ты не понимаешь… — шепчет моя мама. Она кладет ладони на столешницу, спина ее горбится, будто она несет на себя вес всего мира.
— Что я должен понять? — мне не удается скрыть издевку в голосе, и она срабатывает, как искра, разжигающая пламя.
— Что мне стыдно! — кричит мама, оборачиваясь ко мне. Локтем она задевает чашку, та со звоном разбивается на мелкие осколки. Сквозь картонные стены квартиры все наверняка слышно соседям, но сейчас она об этом не думает. — Я пытаюсь понять тебя! Господи, я пытаюсь, но не могу! — она начинает плакать. Нет, не плакать, а рыдать, захлебываться слезами так, будто я умер. Я смотрю на нее и тоже не могу понять. Не хочу понимать этот мир, если моя мать иллюстрация этого мира. — Я убеждаю себя, что можно уступить этому капризу, раз это делает тебя счастливым. А потом я думаю о том, что бы сказал твой отец…
Последние слова она уже шепчет, обхватывая себя руками за горло, словно ей не хватает воздуха. С ее губ все еще срываются судорожные, истерические рыдания, она смотрит на меня с мольбой, будто ждет, что я соглашусь с ее доводами.
— Оглянись, — скривившись, произношу я. — Отца уже давно нет, мам. Он уже ничего не скажет. А то, что тебе стыдно… — я пожимаю плечами. — Ну, наверное, у нас разные представления о том, чего стоит стыдиться.
Я выхожу из кухни под аккомпанемент ее плача и шипение выкипевшего на плиту супа. Натягиваю первые попавшиеся шмотки, пихаю Мэри в рюкзак — просто так, на всякий случай. Пока я шнурую ботинки, мама возникает в коридоре. Она обхватывает себя за плечи — худая, дрожащая, такая маленькая и хрупкая в темном дверном проеме.
— Кирюша, я прошу тебя… — шепчет она.
Я закидываю рюкзак на плечо и выхожу из квартиры.
Прости, мама.
***
Дверь мне открывает мама Антона. Она в халате, меж алых губ зажата длинная сигарета. Я пялюсь на нее, она в ответ выразительно приподнимает брови, без слов интересуясь, кто я такой и что забыл здесь. Она точно меня не узнает.
— Здравствуйте, меня Кирилл зовут. Мы с Антоном учимся вместе, — неловко бормочу я, взглядом следя за струйкой дыма от сигареты.
— У себя, — произносит она. Такое чувство, будто за каждое лишнее слово ей придется доплачивать, потому что больше она не произносит ничего. Разворачивается и уходит.
Я только пожимаю плечами, разуваюсь, аккуратно пристраиваю свои старенькие ботинки возле туфлей на длиннющей шпильке и на носочках крадусь к комнате Антона. Интересно, как он отреагирует? Теперь мой порыв кажется таким глупым. Антон ведь не сам живет, я не могу просто остаться у него, но вернуться домой теперь… То же самое, что признать свое поражение.
На мой стук никто не отзывается, и я осторожно толкаю дверь. В комнате полумрак, сквозь зазоры в задернутых шторах проникает совсем немного скупого света. Но мне все же удается различить раскинувшегося на кровати Антона. Он спит. Со всеми своими тревогами я и забыл, что еще совсем рано.
Вот и час расплаты. Он говорил, что любит смотреть, как я сплю, и теперь и у меня выдалась такая возможность. Я сажусь на пол, устраиваю голову на сгибе локтя. Его мама точно не ворвется в комнату без стука, поэтому я безнаказанно могу любоваться им. Он дышит размеренно и спокойно. Даже при таком освещении я могу различить тени от ресниц и проследить контур полуоткрытых губ. Он взрослеет, мой Антон. Стоит на пороге двери, в которую мне никогда не суждено ступить. За той дверью начинается взрослая жизнь, но пока он еще здесь, со мной. И только время может отнять его у меня. Никому другому я этого не позволю.