Электронная книга - «Вечность длиною в год (СИ)». Краткое содержание книги:
— Кирилл, я думаю, мне лучше пока… — говорит Антон, пытаясь освободить руку. Но я вцепился в его ладонь тисками — до синяков, наверняка.
— Вон? Замечательно! Значит, мы оба уходим! — с этими словами я ломлюсь в коридор, едва не сорвав дверь с петель. Злость и обида дают мне силы на то, чтобы даже Антона тащить за собой.
Я начинаю обматывать шею шарфом. Антон что-то говорит, но я не слушаю. В ушах у меня набатом бьет «пошел вон, пошел вон, пошел вон». А потом мама начинает реветь на кухне — я слышу, как жалко она всхлипывает. Я стискиваю зубы, натягиваю куртку, дергаю молнию. Она заела — и я дергаю вновь, и вновь, и вновь… И, кажется, слепну, потому что не вижу ни черта, только чувствую на своих руках руки Антона.
Он обнимает меня, целует в лоб, переносицу, веки, щеки и губы. Поцелуй соленый, и я только теперь понимаю, что реву, будто ребенок.
— Кира, послушай меня. Ну, послушай, хороший мой… Ладно? — шепчет Антон. — Не уходи. Не бросай ее. Ей тяжело. Знаю, что тяжело. Но ты должен быть сильным, должен ей помочь. Все будет хорошо, я обещаю тебе.
— Я не смогу, если ты уйдешь.
— Сможешь, Кирилл! — встряхивает меня он. — Сможешь!
Вот сейчас он уверен в своих словах. И я не могу его подвести.
***
Не знаю, сколько я сижу в коридоре. На улице уже давно стемнело, когда я вновь возвращаюсь в кухню. Мама за столом — растрепанная, заплаканная, опустошенная.
Мы молчим. Я ставлю на плиту чайник, готовлю две чашки травяного чая. Одну ставлю перед ней.
— Ты не ужинал, — произносит она.
— Не хочу, — садясь напротив, отвечаю я. Чай отвратительный, но мне нужно чем-то себя занять, поэтому я цежу его глоток за глотком.
— Он ушел?
— Его зовут Антон, мама, — мне не удается скрыть раздражение в голосе. — Это тот же Антон, который ухаживал за тобой, когда ты болела, который помогал мне…
— Вижу, как он тебе помогал, — грустно хмыкает она. — Боже, какой кошмар! — она смеется, потом зажимает рот ладонью, будто стремясь затолкать этот безумный хохот обратно.
— Прекрати… Я ведь думал, что ты догадываешься.
— Догадываюсь? Догадываюсь? — мамин голос срывается на какой-то отвратительный визг. В этот момент я понимаю, что сегодня никакого конструктивного разговора у нас не выйдет и лучше подождать, но когда я поступал разумно? — О чем? О мерзости, которую он творит с тобой? Кирюша, я тебя не виню, — она протягивает руку, берет меня за ладонь, сжимает. — Ты болеешь, мало общаешься со сверстниками, а Антон он… Он казался таким хорошим мальчиком.
— Да что значит «казался»? — не выдерживаю я. Господи, как я мог так ошибаться? Как мог быть таким безрассудным?
— Он просто задурил тебе голову.
— О, ну, да, конечно, — я выдергиваю свою руку, — я ведь не только спидозник, но еще и умственно отсталый, да?
— Думаю, нам стоит закончить этот разговор, — стиснув зубы, заявляет мама. Она уходит в абсолютное отрицание, будто бы если мы будем молчать и игнорировать проблему, то как-то она решится сама собой. — Со временем ты осознаешь, что я была права.
— А-а-а, со временем… — с иронией тяну я.
— Иди в комнату, Кирилл.
— Как скажешь, мама, — мне хочется издевательски поклониться ей, но я сдерживаюсь. Антон бы не одобрил. Это из-за него, мама, я все еще здесь. Это из-за его просьбы я буду пытаться наладить отношения с тобой. Но если придется выбирать… Если ты заставишь меня выбирать… Уж не обижайся тогда, мама.
========== Глава 27 ==========
Комментарий к Глава 27
Дорогие мои читатели! Эту же информацию я вынесу в шапку, дабы потом не обманывать ничьих ожиданий. Как вы видите, рейтинг у работы НЦ-17. В те далекие времена, когда я оформляла шапку, я была уверена, что впихну в эту работу одну-две-три-сто три НЦ-сцен. После этой главы я признаю свою несостоятельность в этом плане и для этой конкретной работы. Максимальная эротика, которая здесь будет, написана в этой главе. И это отнюдь не НЦ. Если вы читали эту работу в ожидании таких сцен (и здесь я не выражаю ни капли осуждения), то я прошу у вас прощения. Но я считаю, что героев нужно уважать. Историю рассказывает Кирилл, и я не могу позволить себе большую откровенность, чем позволяет мне он.
Но, свято веря, что взрослые работы - это не только работы с сексуальными сценами, рейтинг я менять не буду. Я не считаю, что эта та работа, которую стоит читать слишком юным читателям. Разрешите мне эту вольность.
Спасибо всем, с кем мы сегодня попрощаемся, и я еще раз извиняюсь, если разочаровала. И, конечно, спасибо тем, кто все еще со мной!
За весь следующий день мама произносит от силы десяток слов. Когда мой телефон сигналит о новом сообщении, она смотрит укоризненно, но лишь в тонкую нить поджимает губы и отворачивается. Если бы она спросила, я бы честно признался, что это Антон. Если бы она согласилась выслушать меня, то я бы попытался объяснить ей все, что испытываю. Я бы был с ней искренен сильнее, чем когда-либо в жизни, я бы поверил ей все свои страхи, тревоги, чтобы она поняла наконец-то, что я человек. Не диагноз, не перечень симптомов, а живой человек.
Но когда я только намекаю на разговор, она прерывает меня. В ее глазах я вижу осуждение, всем своим видом она пытается пристыдить меня, вызвать во мне чувство вины.
«Я не выбирал такую судьбу, мама! Ты винишь меня за то, что не в моей власти!» — хочется закричать мне. Этот отчаянный вопль зреет внутри, будто гнойник, и рано или поздно все это вырвется наружу, но пока я терплю. Антон просит меня быть здравомыслящим и стойким, войти в мамино положение, немного подождать… Он бодрится, кажется спокойным, но стоит мне зажмуриться, и я вижу, как залегает глубокая складка меж его бровей, которой не место там еще долгие годы. Он тоже переживает. Он тоже, мама, не выбирал, кого любить. Ты обвиняешь его за то, что он единственный, с кем я чувствовал себя живым за долгое время?
Еще через день я готов лезть на стену. У нас с Антоном случались и более долгие перерывы между встречами, но впервые у меня нет ориентира, какой-то точной даты. Я должен ждать, пока мама созреет для разговора, и это томление вскоре преобразуется в злость. Я знаю, она ждет, пока я извинюсь. Она простит меня, и мы вновь заживем, как прежде. Но чего мама не понимает, так это того, что как прежде уже никогда не будет, и я не стану извиняться за то, что люблю.
— Я больше не могу, — произношу я, зажимая телефон плечом. — Это невыносимо.
— Кира… — мягко произносит Антон, но я перебиваю его.
— Не говори мне, что нужно немного подождать. Это не работает. Сколько бы я не пытался…
Договорить я не успеваю; дверь в мою спальню открывается, и мама возникает на пороге. Она не часто обременяет себя стуком, но впервые это настолько выводит меня из себя.
— Идем ужинать, — произносит она, взглядом прожигая во мне дыру.
— Я не голоден, — сквозь зубы цежу я, сбрасывая вызов.
— Это он?
— Кто «он»? — я нарочито развожу руками, притворяясь дурачком. Мама шумно втягивает воздух, я могу кожей ощутить, как зреет в ней гнев, как он почти выплескивается из нее. Она преодолевает разделяющее нас расстояние, останавливается передо мной и вдруг опускается на колени, цепкими пальцами обхватывает мои ноги и шепчет:
— Кирюша, зачем ты так?
— Мама, встань, пожалуйста! — смущенно бормочу я, пытаясь отцепить ее руки, но она начинает всхлипывать, и я сдаюсь. Я кладу ладонь на ее затылок, неловко поглаживаю и тихо произношу: — Ты плакала так тогда, когда узнала, что я болен и скоро умру. Тогда это было понятно, но теперь… Мама, я не умру ни сегодня, ни, надеюсь, завтра. Так почему же ты плачешь?
— Ты и правда не понимаешь, Кирюша? — она поднимает на меня взгляд, губы ее горько кривятся в каком-то издевательском подобии улыбки. Я отрицательно качаю головой, потому что действительно не понимаю. Мама тяжело вздыхает, с трудом поднимается на ноги, усаживается на краю кровати рядом со мной и молчит так долго, что я начинаю думать, что она не заговорит вовсе. Когда я уже готов окликнуть ее, она все же произносит: — С твоим диагнозом многие сейчас живут долгие годы. И никто мне не может объяснить, почему у тебя так мало времени. Я ведь делала все, что в моих силах, заботилась о тебе, ты принимал необходимые лекарства, но всего этого не хватило…