Электронная книга - «Вечность длиною в год (СИ)». Краткое содержание книги:
Но Антон ложится на бок, лицом ко мне, подкладывает себе под щеку ладони и во взгляде его столько всего. Я никогда не смогу дать этому название — не успею повзрослеть и понять, какова цена того дара, который Антон дает мне. Я просто чувствую — сердцем, еще не разумом — что в моих руках теперь чужое счастье и чужая жизнь. И от осознания этого я немного горд и чертовски испуган, потому что я ведь все тот же Кирилл Краев и куда мне такая ноша? Но я знаю, что хотя бы честность — это в моей власти. Пускай я не могу так же смело и даже безрассудно отдать Антону всего себя, потому что я не принадлежу себе полностью, потому что одной ногой уже где-то за чертой, но я могу ведь хотя бы оставаться искренним. И поэтому вместо лжи, которая уже родилась в моей голове, я тихо произношу:
— Ты. Ты снишься мне каждую ночь.
Антон улыбается — и в улыбке этой нет самодовольного торжества. Его это, кажется, даже удивляет. Он протягивает руку, — медленно, словно давая мне время отстраниться — а потом гладит меня по скуле, отводит со лба прядь волос. Потом его большой палец проводит по моей нижней губе, и я задерживаю дыхание. Мне хочется, чтобы он меня поцеловал, и я, будто со стороны, слышу свою неуверенную просьбу:
— Поцелуй меня, Миронов.
И где во мне взялась эта смелость? Но я не успеваю ни испугаться, ни смутиться, потому что оказываюсь перевернут на спину, и вот Антон уже нависает надо мной. Его губы касаются моей шеи, язык надавливает на заполошно бьющуюся вену, и я, не выдержав, дергаю его за волосы, втягивая в столь необходимый мне поцелуй.
Запах Антона становится таким сильным, и я с затаенной надеждой прижимаюсь к его телу еще ближе — мне хочется, чтобы запах этот остался на мне. Наши бедра соприкасаются, и с губ моих срывается то ли стон, то ли и вовсе постыдное всхлипывание. Антон тоже возбужден, так же, как и я, и это становится для меня уже чересчур. Я понимаю, что если так продолжится, то я просто позорно кончу себе в штаны.
— Стой, стой, — шепчу я, отрываясь от его губ. В глазах Антона плещется такое огненное пламя, что мне становится страшно — неужто я действительно могу довести его до такого состояния? — Мама, в любой момент…
Пускай я минуту назад обещал себе, что не буду лгать ему, но не говорить же, что мне просто страшно. Не столько за себя, сколько за него. Для этого разговора нужно другое время и место, а пока я не хочу портить этот день. Антон кивает, но не торопится отстраняться. Он целует меня в нос напоследок — и мне становится совсем-совсем легко. Я улыбаюсь и покорно устраиваюсь в его объятиях, переводя сбившееся дыхание. А мама? Мама на кухне, и мы услышим ее шаги…
На улице начинается мелкая, противная морось, но улыбка все равно не сходит с моего лица. Уж что точно не испортит сегодняшний вечер — так это погода.
========== Глава 25 ==========
31 декабря-1 января
Этот Новый Год действительно напоминает праздник. Пускай у нас нет даже банального шампанского, и мы не устраиваем огромное застолье, но не это ведь важно, правда? Я с любимыми людьми, которые улыбаются и звонко смеются. Я не прячусь в своей комнате и не затыкаю уши руками, заслышав первые хлопки фейерверков. Я украдкой целую Антона, когда мы в прихожей одеваемся, решив на полчаса выйти во двор. Я обнимаю маму и вижу, как блестят от набежавших слез ее глаза. Впервые за годы это не слезы боли, страха или отчаянья. Это слезы робкого счастья, украденного на миг у вечности.
Мы ложимся спать в начале второго: я на кровати, Антон на полу, хотя мама и сетует, что лучше бы он поспал на диване, чтобы — упаси Господь! — не подхватить воспаление легких. Но Антон серьезно уверяет ее, что все будет хорошо, и она, конечно, уступает, хотя и неохотно. Мама наверняка считает, что мы просто хотим поболтать, и оттого так упрямимся. Ох, мама, знала бы ты… Я чувствую, как напрягаются мышцы спины, делая меня деревянным и таким неуклюжим — то я локтем скидываю часы с тумбочки, то едва не падаю, споткнувшись об матрас Антона. Отчего возникает это волнение? Я не знаю. Просто каждый нерв в моем теле будто бы натянут до предела, делая внешние раздражители слишком яркими и интенсивными. От каждого взгляда Антона, от запаха его волос, когда он склоняется, чтобы взять одну из моих подушек, у меня все плывет перед глазами и тяжелеет внизу живота. Я неловко набрасываю одеяло на бедра, ощущая, как по лицу расходятся невзрачные ярко-алые пятна. Антон бросает на меня короткий взгляд — и в нем столько понимания, что мне хочется спрятать голову под подушку и никогда больше не показываться ему на глаза.
К счастью, мама уходит, так ничего и не заметив, мы гасим свет. Антон укладывается — вопреки моим ожиданиям на полу. Одна часть меня испытывает тотальное облегчение, будто падает гора с плеч, но другая… Тот еще плохо знакомый мне Кирилл, который хочет жить и умеет радоваться мгновению, разочарован. Но я не решаюсь ничего сказать: верчусь, пытаясь найти удобную позу, топлю в подушке тяжелый вздох. Возбуждение и не думает спадать, и я думаю, каково это будет, если и этой ночью я кончу себе в пижамные штаны?
— Ты загадал желание в полночь? — тихо спрашивает Антон. Он поворачивается ко мне лицом, подкладывает сложенные руки под щеку. Я не вижу выражение его глаз, только силуэт, и мне этого мало. Я хочу ощущать запах, а может и коснуться его украдкой, когда он уснет. Ну, почему ты, Миронов, теперь решил играть в сдержанность?
— Ага, — отвечаю я, боясь, что голос меня подведет.
— И я, — говорит Антон. Мне кажется, что он улыбается. Мне кажется, что он знает, что я чувствую сейчас — быть может, знает это лучше, чем я сам.
— Ясно. Спокойной ночи, — мне не удается скрыть раздражение в голосе. Я поворачиваюсь на другую сторону, лицом к окну. Проходит где-то полминуты, когда на улице раздаются запоздалые хлопки фейерверка.
— Ты так не уснешь.
О чем он? О шуме или моем стоящем члене?
— Усну, — упрямо утверждаю я, стискивая зубы.
— Кира, на что ты обиделся? — спрашивает Миронов и мне тут же становится стыдно. Действительно, на что? Не его вина, что мое тело стало так реагировать на его присутствие? Просто я привык к тому, что он сам хочет находиться рядом, прикасаться ко мне, а теперь он кажется таким равнодушным.
— Я не обижаюсь.
— Конечно, обижаешься, — в своей раздражающей, всезнающей манере заявляет Антон. — Просто ты очень многого ждешь от меня, Кирилл, понимаешь? Я боюсь, что сделаю что-то не так, что это оттолкнет тебя от меня. Мне страшно, Кира, что я испорчу что-то и уже не смогу исправить.
— Ты не можешь ничего испортить, — твердо произношу я. Для меня он и правда потрясающий — не оттого, что он мой, не оттого, что я люблю его, а просто потому что он старательный, верный, честный. Потому что он хороший человек — и ничто не может сокрушить моей веры.
— Мне бы твою уверенность, — невесело смеется Антон. Потом, словно взяв себя в руки, он похлопывает по матрасу возле себя и предлагает: — Иди ко мне.
Во рту мгновенно пересыхает — даже если бы я захотел сказать «нет», не смог бы. Я обматываюсь одеялом, будто коконом, и устраиваюсь рядом — прямой, будто палку проглотил, и такой же напряженный. Смотрю в потолок, пока Антон прижимается губами к моей щеке, потом трется носом о мой висок.
— Я столько раз пытался понять, когда это началось, — шепчет Антон мне на ухо. Его горячее дыхание щекочет кожу, и я ощущаю, как встают дыбом волоски на загривке, как судорогой сводит мышцы живота и бедер. Мне не хватает воздуха, и я втягиваю его судорожно, словно рыба, выброшенная на берег. Антон — сволочь такая! — прижимается еще теснее, находит брешь в моей защите из одеяла и просовывает туда руку, кладя ее мне на грудь, которая вздымается часто-часто. — В младших классах я пытался подражать тебе.
— Нет…
— Да, — с коротким смешком утверждает Миронов. — Я копировал твою манеру разговаривать, держаться. Ты же тогда был такой занозой, Господи. Сейчас-то я понимаю, что тебе просто не хватало хорошего ремня, да, Кира?