Электронная книга - «Вечность длиною в год (СИ)». Краткое содержание книги:
Я молча хватаю его за локоть и дергаю на себя. Он неуклюже падает сверху, мгновение смотрит недоуменно и встревоженно, а потом понимает. Его глаза темнеют, он шумно втягивает воздух носом и склоняется ко мне.
— Я тоже чертовски скучал, — шепчет он в мои губы. Я тянусь за поцелуем, вытягивая шею, словно голодный птенец. Но он дразнит меня, едва касаясь губ — даже не касаясь, просто обещая касание.
— Миронов, мать твою… — шиплю я и, обхватив его щеки, все же получаю долгожданный поцелуй. Его язык как раз толкается между моих губ, когда опускается дверная ручка.
— Мальчики, ужинать! — зовет мама. Она смотрит на Антона, который за долю секунды до ее появления успевает отстраниться от меня. Он-то невозмутим, а вот я красный, будто варенный рак, поэтому сразу же симулирую бурную деятельность. Вскакиваю с кровати, случайно заехав Антону коленом по спине, за мной, как мантия, тянется простыня, из-за которой я едва не падаю.
— Круто! Я бы сейчас и слона съел! — заявляю я.
— Слона нет. Рис, — произносит мама. — Обязательно дам тебе добавку.
С этими словами она выходит. Мне кажется, что напоследок она как-то странно взглянула на меня, но, может, я просто себя накручиваю? Как известно, на воре и шапка горит.
— Рис. Кла-а-ассно, — страдальчески вздыхаю я. Миронов начинает хохотать, но благоразумно крепко прижимает к себе подушку. Быстро учится, что уж тут…
***
На самом деле, мне часто кажется, что мама что-то подозревает. Мы неосторожны, беспечны. Иногда я целую Антона просто на пороге, не дав ему даже снять куртку. Мама на кухне или в спальне и в любой момент может выйти в коридор. Антон шепчет мне «Кира, Кира, подожди…», но я не могу ждать. Время мне не друг. И, если быть откровенным, то в такие моменты я шалею от опасности, от адреналина, который плещется в моей крови.
Антон сдержаннее, но иногда и он теряет голову. Как еще иначе назвать тот случай, когда он гладил меня по ноге, — сначала колено, а потом все выше и выше, пока его ладонь не оказывается на внутренней стороне моего бедра — пока мы сидели с мамой за столом? Мне хотелось провалиться сквозь землю — с одной стороны. А с другой… Господи, как же это было хорошо! Потом, в спальне, Антон прижал меня к двери, спустил мои джинсы с бедер. Мама была дома, а я ерзал голой задницей по двери и жевал Мироновскую рубашку, чтобы заглушить стоны, пока его рука хозяйничала у меня между ног.
Мне чудится, что иногда мама смотрит на нас странно. Изучающе, что ли… И если вначале такие взгляды меня пугали до чертиков, то теперь мне даже нравится мысль, что возможно — только возможно! — мама догадывается и не осуждает нас. Да, она человек другого поколения, и мы живем в стране, где такие отношения не одобряются, но ведь в моей ситуации все это неважно. У меня нет будущего, есть короткое «сейчас». Так разве есть хоть какая-то разница, кто делает меня счастливым?
Иногда мне кажется, что в ее фразах сквозят вполне прозрачные намеки. Будто бы она подталкивает меня к откровенности. Я даже спрашиваю у Антона, что он думает про это.
— Не заметил ничего такого, — пожимает он плечами. — Мне кажется, она просто шутит, Кир.
— А как ты считаешь… если бы я..? — я нерешительно прикусываю губу, не зная, как закончить фразу.
— Признался, что любишь меня? — улыбается Миронов, устраивая свою вихрастую башку у меня на коленях.
— Ну, хорошо-хорошо, — закатываю я глаза. — Пускай будет так, потешь душеньку.
Я запускаю пальцы в волосы Антона, массирую кожу головы, пока он не зажмуривается от удовольствия.
— У тебя замечательная мама, Кирилл, — в конце концов, тихо произносит он, так и не открыв глаза. — Я думаю, что она бы поняла тебя. Но, наверное, не сразу. И хочешь ли ты пережить этот промежуток между знанием и принятием — важный вопрос. Не решай ничего, пока не ответишь на него.
Я киваю, хотя Антон и не может видеть этого. Мне бы стоило внимательнее прислушаться к его словам. Все же ему уже довелось пережить это со своими родителями, но я полон иллюзий и мечтаний. Мне семнадцать лет — навсегда останется семнадцать — и я безрассуден и глух к голосу рассудка.
***
Комнату наполняет звук пулеметной очереди и визг тормозов. На экране кульминация фильма, но мы оба давно потеряли сюжетную нить, даже если она и присутствовала. Я сижу на коленях Антона, мы целуемся и это однозначно лучше любого боевика.
— Мы оглохнем, — скорее угадываю, чем слышу я, когда Антон отрывается от меня. Звук и правда выкручен на максимум, но пульт валяется где-то на полу, и я уж точно сейчас не полезу его искать.
Антон запускает руки мне под футболку, его пальцы щекотно проходятся по моим ребрам, и я смеюсь в его губы, а потом целую — сильно, решительно. Видишь, Миронов? Я тоже кое-чему научился.
А потом я вижу маму. Она стоит на пороге — возможно, уже достаточно долго. За одно короткое мгновение я понимаю, что, нет, она ни о чем не догадывалась. Я придумал себе то, что хотел, а Антон, как и всегда, оказался прав.
Я упираюсь Антону ладонью в грудь, неуклюже выбираюсь из его объятий. На маму я больше не смотрю, потому что мне страшно. И на Антона тоже не смотрю, хотя он поднялся следом и тоже наверняка заметил, что мы теперь не одни.
— Вот сукин сын, — разносится с экрана. Я оглядываюсь в поисках пульта, но его нигде не видно. У меня начинают дрожать губы — и я даже не знаю, разревусь я сейчас или буду смеяться, словно истеричка, от всей нелепости этой ситуации.
Мама раньше пришла домой с работы… Анекдот же настоящий, не иначе! Только почему-то никому не смешно.
Экран гаснет; Антон нашел пульт. Больше у нас нет причин откладывать разговор, и я, с трудом расправив плечи, направляюсь к двери. Мамы на пороге уже нет, поэтому Антон обнимает меня, утыкается своим лбом в мой и тихо шепчет:
— Она тебя любит. У тебя все будет хорошо. У нас все будет хорошо.
Я киваю, хотя совсем не чувствую уверенности. И ты, Миронов, не чувствуешь, правда? Мне хочется взять тебя за руку — не только, чтобы утешиться, но и чтобы утешить. Если бы я только не был таким трусливым… Но я малодушен, Антон, ты же знаешь. Поэтому я оставляю тебя за спиной — мою опору. А сам в очередной раз ничего не даю взамен.
Мама на кухне. Она стоит возле окна, ссутулившись и обняв себя руками за плечи. На улице весна, а здесь снова холодно, и я зябко повожу плечами.
— Дарья Степановна…
— Я бы попросила тебя, Антон, покинуть наш дом. Я хочу поговорить с сыном наедине.
— Мама! — восклицаю я. — Это совсем не то, о чем ты подумала!
Браво, Краев! Из всех возможных нелепых отговорок ты выбрал самую нелепую! Это могло бы сработать, только если бы она была слепой.
— Я еще раз прошу тебя, Антон, уйти. И больше не появляться в нашем доме, — повторяет она, полностью проигнорировав мои слова. Голос ее дрожит и срывается.
Думал ли я когда-нибудь о самых страшных последствиях этого признания? Конечно! Я предполагал, что она может отречься от меня и выгнать из дома, и тогда мы с Антоном побирались бы и жили под мостом. Она могла бы никогда больше не заговорить с нами и не принимать наши отношения. Но я всегда утешал себя тем, что все эти варианты из области фантастики, потому что у меня замечательная мама, и она никогда не сделает ничего, что причинит мне боль. Но сейчас она поступает хуже в сотни, тысячи раз!
— Он никуда не уйдет, — произношу я, хватаясь за Мироновскую руку.
— Не смей здесь распоряжаться! — кричит мама, оборачиваясь ко мне. У нее страшное лицо. Уж лучше бы она меня ударила, прогнала, чем смотрела вот так… Я не могу охарактеризовать ее взгляд, но он пугает меня до смерти.
— Дарья Степановна, позвольте мне объяснить…
— Пошел. Вон, — раздельно произносит мама.
Я не верю, что это она. Не узнаю ее. Неужели я, запертый в четырех стенах квартиры, и правда настолько не осознавал весь масштаб катастрофы? Неужто реакция моей мамы — это нормальная реакция общества? Но самое страшное, что из-за ее реакции я невольно начинаю чувствовать себя виноватым, будто должен оправдываться. А я ведь не должен! Я — все еще тот же Кирилл Краев. И Антон не стал другим. Так на что же она злится? На наше счастье? Кого прогоняет? Того человека, которого я люблю? Без которого я боюсь вообразить свою жизнь, потому что нет ее, не существует, жизни без него.