Электронная книга - «Вечность длиною в год (СИ)». Краткое содержание книги:
У меня темнеет перед глазами. Я пытаюсь сглотнуть, но во рту сухо, будто в Сахаре. Я кончу сейчас просто от его голоса, от запаха, от близости. Мне не хватает всего ничего — потереться обо что-то или коснуться себя, но разве я могу сделать это при нем?
— Но что-то было под этими колючками, что-то, что мне хотелось раскрыть.
— Ничего там не было, Миронов, — отчаянно выдыхаю я. Мне хочется, чтобы он наконец-то перестал обманываться, искать золото под слоями грязи. Иначе рано или поздно наступит тот момент, когда он осознает, что во мне нет ничего достойного, разочаруется. Смогу ли я тогда пережить это?
— Там было упорство и целеустремленность. Там была сила духа и стойкость. Там было умение признавать вину и переступать через гордость. Там было сердце, которое не разучилось любить, не смотря ни на что, — перечисляет Антон, и я чувствую, как на глаза набегают слезы. Я зажмуриваюсь, а Антон, склонившись совсем близко к моему лицу, шепчет уже едва слышно: — Там был парень, который снится мне с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать. Там был человек, которого я люблю.
Он целует меня — его губы уверенные, мои — мелко дрожат. Ладонь спускается к животу, а потом еще ниже и еще. Он выпивает мой протяжный стон до конца, когда его рука касается меня между ног. Между нами все еще одеяло, майки, пижамы, кожа — но мне кажется, что я сплошной нерв под его касаниями. Струна в позвоночнике натягивается до предела, вибрирует на высокой ноте — то ли секунду, то ли часы — а потом лопается, и я, вскрикнув, изливаюсь себе в штаны.
Антон отстраняется немного, целует меня в нос и щеки, которые почему-то совсем мокрые. Меня бьет мелкая дрожь, и он, расправив одеяло, закутывает нас обоих в него, обнимает меня крепко, переплетая наши руки и ноги. Мне жарко, нечем дышать, я весь липкий от пота и спермы, но я бы ни за что не отстранился сейчас.
Я благодарен Антону за его молчание. Можно спрятать лицо в изгибе его плеча и пережить этот момент, от которого так сладко и стыдно одновременно. Мое дыхание выравнивается.
На оконное стекло налипает начавшийся мокрый снег, ветер колышет голые ветви.
Это первый день нового года. В полночь я загадал прожить этот год до конца.
***
Спим мы недолго. Я пробуждаюсь, будто от толчка, недоуменно оглядываюсь, вытягиваю затекшую в неудобной позе руку и только потом вспоминаю все. При мутно-сером утреннем свете все это выглядит совсем иначе. Сразу же возвращается смущение и сотни вопросов: А как я выглядел? Что Антон подумал? Испытывал ли он что-нибудь схожее? Должен ли я был что-то сделать для него? Не нужно ли мне было уйти на кровать? Встала ли мама? Как я буду в очередной раз прятать грязное белье?
— Эй, — зовет меня Антон. Его глаза закрыты, он слепо тянется ко мне, целует в подбородок и хриплым со сна голосом произносит: — Ты так шумно думаешь, Кира. С Новым годом.
— С Новым годом, — отвечаю я, пытаясь выкарабкаться из его объятий. Антон даже не думает меня отпускать: наоборот, притягивает ближе, закидывает ногу на мое бедро, утыкается губами мне в шею, проводит языком по суматошно бьющейся вене. Я замираю — мне и хорошо, и стыдно. Не будем же мы делать что-то подобное сейчас, когда светло и мама проснется с минуты на минуту?
— Куда ты собрался?
— В ванную.
— Вместе? — шепчет мне на ухо Миронов. Я перевожу на него сердитый взгляд, — вот же удумал! — но в глазах его только лукавые солнышки, и я осознаю, что Антон дразнит меня. И я — и где только это во мне берется? — тоже невольно вступаю в эту игру.
— В другой раз, — тихо произношу я и целую его в уголок рта.
— Ловлю на слове, — хрипло говорит Антон. В его тоне обещание, и я чувствую, что идея, которая мгновение назад казалась мне фантастически нелепой, с каждой секундой приобретает все более реальные и желанные формы.
— Отпусти, я ссать хочу, — ворчу я, чтобы прогнать видения, живо возникающие у меня перед глазами.
Он смеется, перекатывается на спину, закинув руки за голову, и вновь закрывает глаза. Я любуюсь им еще несколько секунд, — уж этой своей слабости я могу потакать. Я прячу очередное воспоминание в самые потаенные уголки сердца, где бережно сохраню его до самого конца. Как жаль, что Антон не может взглянуть на себя моими глазами, чтобы он наконец-то осознал, кто он для меня. И как жаль, что я не могу выразить это словами.
Я принимаю душ, надеваю чистую одежду. Из зеркала на меня пялится все тот же Кирилл, в нем ничего не меняется с прошлой ночи. Те же темные тени под тусклыми глазами, те же сухие волосы, которые вечно нелепо торчат на макушке. Только внутри иначе — будто в груди что-то разрослось и теперь давит на ребра. От чувства этого душно и немного страшно, но я до него дорасту. Я приму его, я буду его беречь, и оно станет привычным и родным. Только бы времени мне хватило. Времени…
Когда я возвращаюсь в комнату, там уже порядок. Антон деловито поправляет подушку на моей кровати, но потом замечает меня.
— Я тут кое-что нашел, — говорит он, протягивая мне Мэри. — Под кроватью была.
— Оу, — я не помню, когда в последний раз видел ее. Беру куклу из рук Антона, неловко сжимаю ее в кулаке.
Антон будто бы и не замечает моего смущения. Он подхватывает груду постельного белья, целует меня в щеку, когда проходит мимо, и скрывается в коридоре.
Я сажусь на краешек кровати, которая, кажется, не была никогда прежде застелена столь ровно. Мне теперь страшно, что из-за меня появятся складки.
— Перфекционист чертов… — ворчу я себе под нос.
Мэри лежит на моих коленях — она в пыли, на голове налипло несколько ворсинок. Одна из пуговок-глаз едва держится на вылезшей нитке, шов сбоку расходится, из него торчит клочок ваты.
Мне сложно передать свои ощущения. С одной стороны я в ужасе, потому что Мэри — это мое творение. Она впитала столько моей крови и моих слез, она вынесла столько жалоб и истерик. Мэри — это, наверное, какое-то извращенное изображение меня самого, самая темная и несчастная часть моей души. Но с другой — я чувствую удовлетворение. Мне хочется, чтобы она окончательно разорвалась, превратилась в пыль. Мне хочется, чтобы она погибла, а я жил еще много-много лет в том счастье, которое мне дарит Антон.
Так и не разобравшись в своих ощущениях окончательно, я прячу ее под подушку. В коридоре раздается мамин голос, они с Антоном поздравляют друг друга с праздником, смеются. Моя маленькая семья… Я тоже невольно улыбаюсь и, пригладив волосы, выхожу в коридор. Мама обнимает меня за плечи, и мы все вместе идем на кухню, завтракать.
О Мэри я вспоминаю только поздно вечером, когда Антон возвращается домой, а я зарываюсь носом в подушку, на которой он спал, в мнимой надежде ощутить его присутствие. Мэри лежит, будто уродливая клякса, на белых простынях и я, взяв ее в руки, в первую секунду собираюсь выбросить ее. Но почти сразу же переполняюсь каким-то суеверным страхом, потому что у нее столь же несчастная судьба, как и у меня.
— Я слишком счастлив сейчас. А ты — не для счастья. Ты совсем другое, Мэри, — шепчу я, стараясь взять себя в руки. Ведь в моих силах перестать относиться к ней, как к символу горя и боли. И я, вздохнув, открываю нижнюю полку тумбочки, где в дальнем углу лежат клубок черных ниток, иголка и несколько лоскутов черной ткани. Я пришиваю на место «глаз», заталкиваю внутрь вату — в этот раз я стараюсь. Я спокоен, меня не переполняет отчаянье. Только под конец я все же случайно прокалываю палец — на нем выступает маленькая ярко-красная капля крови. Я слизываю ее, думая, что мне обязательно нужно заклеить эту крошечную ранку пластырем. Мне теперь отвечать за чужую жизнь — и я не буду с нею небрежен. Лучше я перестрахуюсь сотню раз, чем рискну благополучием Антона.
— Вот и все. Ты никогда не выглядела так хорошо, Мэри, — говорю я, укладывая ее на соседнюю подушку. Раньше я всегда испытывал невольный, но жгучий стыд, обращаясь к ней, потому что это было моей зависимостью, моей слабостью. Я был так близок к нервному срыву или сумасшествию, был так одинок, но сейчас, когда я привел Мэри в нормальный вид, я словно бы исцеляюсь. Нет смущения или вины. Она — это часть моей жизни. Пускай не столь значимая сейчас, но это неважно. И она тоже теперь другая, как и я. Ей ведь не обязательно быть символом моей болезни. Она может быть символом моей надежды.