Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Рациональность не только означала уровень интеллекта, но и имела ощутимые нравственные коннотации, о которых свидетельствует употребление авторами дневников в качестве синонимичных таких выражений, как «рациональность», «ясность ума» и «духовная чистота». Кроме того, идеал рациональности был тесно связан с чувствами, потому что именно благодаря рациональному, чистому сознанию люди добивались включения в коллектив, то есть приобретали полноценное чувство принадлежности. Наоборот, те, кто отторгался от коллектива, не могли не чувствовать себя неполноценными, изолированными и неспособными к самостоятельной жизни. Как раз на это связанное с чувствами измерение советской субъективности указывал в своем выступлении 1925 года ректор Коммунистического университета им. Свердлова Мартын Лядов, описывая будущее коммунистическое общество: коммунизм восстановит единство личных и общественных устремлений, он создаст общество, в котором «каждый человек будет чувствовать боль, будет чувствовать ущемленность, если его интересы каким-либо образом вступят в противоречие с интересами коллектива. Но это будет аномалией… В коммунистическом обществе не будет никакого принуждения. У каждого из нас сама жизнь, сила коллективного творчества приведет к формированию сдерживающих центров… Я смогу чувствовать только общее удовольствие, общую удовлетворенность, безграничное удовольствие, которое воцарится вокруг меня»[174]. Десятилетие с лишним спустя Юлия Пятницкая описывала в дневнике именно такую боль, которую имел в виду Лядов, — боль, вызванную отрывом от коллектива. Но ее боль — вопреки предсказаниям Лядова — была вызвана не только действием сдерживающего центра. В случае Пятницкой, как и во множестве других случаев, сила сознания сочеталась с принуждающими силами государственного аппарата (прокурор, НКВД, следователи) и с ощутимой общественной стигматизацией (со стороны бывших коллег и соседей), приводя к возникновению чувства болезненной исключенности из общего течения советской жизни[175].

Советская субъективность в сталинском варианте функционировала не только благодаря интеллектуальной привлекательности марксизма и создаваемой им перспективе личного освобождения и преобразования, но и благодаря соблазнению и поглощению отдельной личности «орнаментом масс», если воспользоваться относящейся к тому же времени метафорой Зигфрида Кракауэра[176]. Исследования субъективности в сталинскую эпоху остаются неполными, если в них не учитывается калечащее и анестезирующее влияние на личность факта исключения человека из воспитывающего его коллектива — наказания, к которому могла привести такая мелочь, как несколько идеосинкратичных частных мыслей. Сомневающиеся люди в период сталинизма чаще предстают не героическими либеральными деятелями, а атомизированными Я, находящимися в состоянии кризиса и страстно желающими преодолеть свое болезненное отделение от сплоченного советского коллектива. Стремление быть включенным в революционную вселенную и боязнь быть исключенным из нее проявляются в каждой из четырех жизненных историй, которые будут рассмотрены ниже.