Мой друг Адольф, мой враг Гитлер [litres]

Я принес с собой пару книг издательства Ханфштанглей с репродукциями старых мастеров из коллекций мюнхенской Пинакотеки и Дрезденской галереи, которые он принял с некоторым недовольством. Последний выпуск немецкого сатирического еженедельника Simplicissimus поднял ему настроение гораздо сильнее. На первой странице была цветная карикатура с изображением Гитлера, въезжающего в Берлин на белом коне, окруженного поклонниками, выглядевшего почти как сэр Галахад. «Вот, смотрите, они могут смеяться, но я еще туда войду», – сказал он обрадованно, хотя в то время настроение у него было не самое оптимистичное. «Что говорят люди в Мюнхене?» – интересовался он у меня. Я рассказал ему, что настроения все еще сильно склонялись к парламентской монархии, что-то наподобие режима Хорти в Венгрии, и что если Руппрехт поддержит эту идею, то добиться установления этой формы правления будет совсем не сложно.

Гесс терпеть не мог мои визиты и с большим недовольством уходил с половины Гитлера, когда я разговаривал с ним. Это был период наибольшего и самого продолжительного влияния Гесса, когда он помог Гитлеру сформировать свои идеи для «Моей борьбы». Гесс был еще одним свистуном типа Розенберга, только к повадкам последнего у Гесса добавлялась раздражающая привычка по-дурацки обращаться со стулом. Он сидел на нем задом наперед, пропуская спинку между ног, сидел на спинке, качался на ножке, как акробат-любитель, пытающийся произвести впечатление. Он не мог выносить, видя, как Гитлеру представляют взгляд на вещи, отличный от его собственного, и поэтому всячески пытался отвлекать внимание. Все, что умел Гесс, это говорить запоминающимися штампами. «Мы должны научиться быть более брутальными в своих методах. Это единственный способ обращаться с нашими врагами, – вещал он. – Немного больше жестких шагов, и события в „Бюргерброй“ закончились бы иначе». Он любил это словечко, «брутальный», которое на немецком произносится с вибрирующей «б» и одинаковым ударением на обоих слогах, и Гитлеру, казалось, тоже нравилось его звучание. Было видно, как он оживляется, рыча это слово по подсказке Гесса. В тот период между этими двумя была очень тесная связь, тогда я первый раз услышал, как они обращаются друг к другу на ты, хотя впоследствии на публике они этого избегали. Я слышал, что на ты Гитлер обращался еще только к Дрекслеру и Экарту, а также к паре старых армейских товарищей. Так попробовал говорить Рем, но в ответ ему «ты» никогда не звучало, хотя, кажется, и не разочаровало его.

Несмотря на все это, я крайне беспокоился об углублении его предрассудков в компании Гесса в тюрьме, поэтому предпринял отчаянную попытку в разговоре с адъютантом Руппрехта, фон Редвицем, уговорить устроить Гитлеру амнистию до того, как будет слишком поздно. Я пытался убедить монархистов, что, если им удастся устроить так, что Гитлер окажется им должен, на него можно будет оказывать ограничивающее влияние. На их стороне его дар демагога мог привести к триумфу. Я пытался уговорить их освободить заключенных по случаю приближающегося первого августа, десятилетия начала Первой мировой войны. Его можно было амнистировать как добровольца. Однако мне не удалось этого добиться. Сам фон Редвиц, с которым я ходил в школу, вполне понимал мои намерения, но другие члены окружения Руппрехта не были готовы на такой риск. Так что Гитлеру пришлось оставаться в заключении практически до Рождества, в компании ужасных болванов.

Мне намекнули, что Гитлер занят написанием своей политической биографии, которая вышла в следующем году в виде первого тома «Моей борьбы». Сначала секретарем у Гитлера был Эмиль Морис, но вскоре Гесс его выгнал и стал сам выстукивать страницы на ветхом «ремингтоне». Проблема была в том, чтобы издать книгу. Völkischer Beobachter была закрыта властями после путча, и, хотя издательская компания оставалась под контролем Аманна, денежных поступлений не было. Счета оставались неоплаченными, и кредиторы уже собирались приехать и опечатать все имущество издания, чтобы выставить его на аукцион. Однажды мне позвонил Аманн и умолял прийти к нему поговорить. Кажется, мы встретились напротив Мюнхенской синагоги, и он отвел меня за угол в сад на заднем дворе, где мы разговаривали, прогуливаясь туда-сюда. Организация была на последнем издыхании, сказал он, если ей немедленно не помочь, она развалится и исчезнет.