Первая гражданская война в Риме

Последним по времени актом марианской и циннанской «чистки» стало, по-видимому, покушение Гая Флавия Фимбрии во время похорон Мария (т. е. в январе 86 г.) на консула 95 г., великого понтифика Кв. Муция Сцеволу[573]. Тот получил ранение, но остался жив, и нападавший будто собирался судиться с ним под предлогом того, что Муций не принял клинок «всем телом (quod non totum telum corpore recepisset)» (Cic. Rose. Am. 33; Val. Max. IX. 11. 2), что представляло собой издевательство вдвойне, поскольку в выражении totum telum corpora recipere[574] содержится очевидное уподобление Сцеволы поверженному гладиатору[575]. Причины нападения неясны, как и то, почему оно сошло с рук Фимбрии. С другой стороны — почему оно не было доведено до конца[576], и почему Сцевола продолжал после этого сохранять лояльность циннанскому режиму. Нельзя не заметить, что покушение произошло уже после гибели Мария (т. е. по окончании репрессий), что вряд ли случайно. Вероятно, Сцевола пользовался покровительством арпината[577], коль скоро до того момента он не пострадал от мести победителей. Впрочем, как видим, Сцевола имел врагов среди них, причем вряд ли Фимбрия решился бы на покушение, если бы не чувствовал хоть какой-то поддержки кого-то из руководителей нового режима (впрочем, не столь значительной, чтобы довести дело до убийства)[578].

Любопытно, что в сообщениях о марианских расправах не говорится о наградах пособникам репрессий — даже в рассказе о виноторговце, который, узнав об убежище Антония, поспешил к Марию, чтобы рассказать ему об этом, не упоминается ни о его расчетах на praemium, ни о ее вручении[579]. Любопытная ситуация наблюдается с конфискациями. М. Ловано пишет о таковых при вступлении войск Мария и Цинны в Рим (Lovano 2002, 47), однако глагол διηρπιαζετο у Аппиана, на которого он ссылается (ВС. I. 71. 325), означает разграбление, а не конфискацию. Не приходится сомневаться, что ей подверглось имущество Суллы[580]. Однако, когда Аппиан (ВС. I. 73. 340; 81. 371) то же самое пишет о его друзьях, это вызывает серьезные сомнения. Прежде всего нужно отметить, что репрессии обрушились на врагов Цинны и Мария, а не на друзей Суллы, которых в Риме, по сути, тогда не было[581]. Однако настораживает отсутствие каких-либо конкретных примеров, кроме Суллы, представляющего особый случай. Примечательно также то, что Мария и Цинну обвиняли лишь в убийствах, а не в посягательстве на чужую собственность[582]. Грабежи[583], очевидно, обогатили лишь тех, кто их непосредственно проводил, и, по словам Веллея Патеркула (II. 22. 5), в то время «еще не нашлось такого, кто осмелился бы дарить имущество римского гражданина или имел бы смелость о том объявить». Валерий Максим (IV. 3. 14) указывает на «удивительное бескорыстие римского народа (abstinentia populi Romani mirifica)», который не стал грабить домов убитых марианцами[584], что, кстати, противопоставляется жестокости, но не алчности победителей. Правда, Орозий называет консулов (очевидно, Цинну и Мария) auctores praedae (V. 19. 24), то же сообщает о Марии Дион Кассий (см. выше), но это авторы поздние и особенно склонные к риторике, что заставляет серьезно усомниться в их достоверности. Более вероятна publicatio bonorum ушедших в изгнание (о них см. ниже). Так или иначе, тезис о крупномасштабных конфискациях и распродажах[585] не находит опоры в источниках. Скорее всего, материальные стимулы если и играли какую-то роль во время марианских и циннанских репрессий, то лишь самую незначительную.