От «девятнадцатого февраля» к «первому марта» (Очерки по истории народничества)

То же самое говорит М.Ф. Фроленко о московском кружке чайковцев. «Мы были чайковцы и, как таковые, считались лавристами, а между тем „Вперед!“ между нами не пользовался большим значением, и мы с большим вниманием прислушивались к бакунинским мыслям»[142].

Дело дошло до того, что Н.В. Чайковский нашел необходимым обратиться к Лаврову с особым письмом, в котором энергично протестовал против помещенной в первой книжке статьи самого Лаврова «Знание и революция»[143].

Таким образом сами чайковцы убедились в том, насколько неудачен был выбор ими редактора журнала. Это прямо заявил Лаврову С.М. Кравчинский, который, констатируя, что лишь незначительная часть революционной молодежи удовлетворилась журналом, объяснял это отсутствием у его редактора «революционного инстинкта»[144].

Непопулярности журнала способствовали и чисто отвлеченная и тяжелая форма его статей. Недаром Тун говорил, что прочитывать книжки «Вперед!» до конца могли только те революционеры, «которые, живя зиму в захолустьях, не имели никакой другой книги», а М.Е. Салтыков, ознакомившись с лавровским журналом, с раздражением восклицал: «Ужасно бездарный журнал!»[145].

Все это, вместе взятое, приводило к тому, что популярность Лаврова в революционных кругах быстро падала. Если было время, когда идеи Лаврова в своем влиянии на молодежь соперничали с идеями Бакунина, когда почти вся революционная среда делилась на две основные фракции – бакунистов и лавристов, – за пределами которых оставались лишь более мелкие и маловлиятельные революционные группировки, то это время быстро прошло. Уже осенью 1873 г. ясно обнаружилось падение авторитета Лаврова и его идей. Один из участников процесса 193-х, говоря о 1873/74 учебном годе, пишет: «На сходках, по крайней мере, тех, на которых я присутствовал, бакунисты были в громадном большинстве. Лавристов (сторонников „Вперед!“) можно было пересчитать по пальцам. Помню, что их можно было узнать даже по наружному виду: они были одеты с большим изяществом, лучше вымыты, лучше причесаны, говорили гладко, руки у них были белые»[146].

Все изложенное выше позволяет установить ряд существенно важных положений для правильного понимания отношений между Лавровым и Ткачевым и истории их разрыва.

Прежде всего приходится усиленно подчеркнуть, что до 1873 г. Лавров был почти совершенно чужд революционному движению. Его умственные интересы находились совершенно в иной плоскости. В связи с этим Лавров не только не имел и не стремился иметь, а иногда и прямо избегал каких-либо связей с революционной средой. Политические убеждения его не отличались определенностью. Он не был ни революционером, ни либералом в точном смысле этих слов. По свойству своей натуры он был человеком, предпочитающим примирять крайности и сглаживать разногласия, а это на практике приводило его в положение полной изолированности. Отстав от одних, он не спешил пристать к другим и вследствие этого иногда попадал в неудобные положения между двумя борющимися друг с другом сторонами.