Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Стремясь стать абсолютно откровенными, авторы дневников подчеркивали, насколько они искренни, обнажая души и высказывая самые сокровенные мысли. Размышляя в дневнике о написанном ею автобиографическом романе, Вера Инбер замечала: «Пусть увидят, как устроен писатель. Без всяких секретов». Вишневский писал в 1939 году: «Последнее десятилетие было в огромном напряжении, трата сил неимоверная, взлеты, падения, драмы, страсти… Все это неумолимо отражается на душе, на нервах и на сердце… Не хотелось бы писать об этом, но „объективная“ действительность требует». По сути дела, советские нарративы об обнажении души зависели от модуса искренности, как становится ясно из фрагмента, в котором Ольга Берггольц жаловалась на то, что ее дневник был опорочен государственным прокурором, который использовал его как основание для ее обвинения: «Сам комиссар Гоглидзе искал за словами о Кирове, полными скорби и любви к Родине и Кирову, обоснований для обвинения меня в терроре. О, падло, падло. А крючки, вопросы и подчеркивания в дневниках, которые сделал следователь? На самых высоких, самых горьких страницах!» Берггольц была возмущена тем, что дневник, в котором она была совершенно искренна, мог быть использован для такого несправедливого анализа ее души. Эти переживания заставили ее дополнительно подчеркнуть собственные убеждения в дневнике и отказаться от всякой неоднозначности, чтобы избегнуть повторного непонимания: «И вот эти измученные, загаженные дневники лежат у меня в столе. И что бы я ни писала теперь, так и кажется мне — вот это будет подчеркнуто тем же красным карандашом, со специальной целью — очернить, очернить и законопатить — и я спешу приписать что-нибудь объяснительное — „для следователя“ — или руки опускаешь и молчишь, не предашь бумаге самое наболевшее, самое неясное для себя… О, позор, позор, позор! <…> Нет! Не думать об этом! Но большей несвободы еще не было…»[170]

Хуже всего, с точки зрения Берггольц, было то, что она уже не могла высказывать свои сомнения и страхи для того, чтобы упорядочить их и включить в рациональную схему, то есть использовать дневник как средство очищения. Она боялась, что если продолжит так поступать, то НКВД вырвет эти утверждения из контекста и истолкует их как выражение всей целостности ее Я. Ее страхи имели основание: в условиях «большой чистки» выражения сомнения были равносильны опасным контрреволюционным действиям. Более того, даже выражение лояльности человека, подозреваемого в контрреволюции, вызывали недоверие: чем большей лояльностью отличались эти выражения, тем с большей вероятностью мог враг с их помощью притвориться честным советским гражданином. Изучая дневник Берггольц, где она выражает скорбь по Кирову, комиссар Гоглидзе имел перед глазами очевидный прецедент: на московском показательном процессе в январе 1937 года государственный обвинитель Андрей Вышинский разоблачал лицемерие обвиняемого Георгия Пятакова, который еще в 1934 году прилюдно рыдал над трупом Сергея Кирова, убийство которого, по утверждению Вышинского, он сам и спровоцировал. Утверждая, что Пятаков скрывал контрреволюционную сущность под советской внешностью, Вышинский изображал его человеком, который, глядя в зеркало, восторгается своей способностью притворяться[171]. Читая дневник Берггольц в свете диагноза Вышинского, прокурор не мог не истолковать ее декларируемую любовь к Кирову как обманный прием, контрреволюционный жест самой подлой разновидности.