Личная корреспонденция из Санкт-Петербурга. 1857–1862

Теперь главный вопрос состоит в том, как все сложится в Пруссии. Здесь испуганы мобилизацией. Очень хотят того, чтобы война была локализована и чтобы, как только завершится генеральное сражение, которого здесь все ждут[698], быстро пришли к миру, особенно теперь, когда Австрию считают достаточно наказанной за шварценберговскую неблагодарность[699] и когда начали понимать, что Луи стал несколько высокомерным. На основании недвусмысленных рекомендаций здешнего кабинета этот сеньор должен воздержаться от высадки десанта в Далмации и революционизирования всего Дуная[700]. Утверждают, что австрийцы узнали из Лондона, будто Кошут[701] получил два миллиона, чтобы взорвать Венгрию. Горчаков вынужден идти с революцией. Но его августейший господин, кажется, встревоженным. Две души живут в груди Горчакова, поскольку нельзя забыть, как он сидел вместе с Пушкиным за школьной скамьей и как он часто бывал во Франкфурте в доме поэта Жуковского и с Гоголем философствовал там о взлетах и падениях человеческого бытия. Как homo liberalis[702] этот, для русского (человека — В.Д.) необычайно литературно образованный скептик, любит представлять дело гуманности и цивилизации. Для крестового похода Николая против Константинополя[703] такое едва ли было возможным. С другой стороны, в популярной ненависти к Австрии он проявляет себя чистокровным русским, не впадая при этом в славянский радикализм. Если он не видит в Австрии государства но «только правительство», то он еще более коварен, когда (говорит, что — В.Д.) Германский союз «должен придерживаться исключительно оборонительной комбинации»[704], которая позволит локализовать войну, то есть: своего рода пожарные мероприятия для предотвращения распространения пламени и для его ликвидации. В качестве такой державы Пруссия, как здесь полагают, будет способствовать миру. Я так не думаю. Рано или поздно, обстоятельства приведут к войне.