От Голливуда до Белого дома [In My Own Fashion. An Autobiography]

Вот, например, однажды я делал саронг для Дороти Ламур[83] в фильме «Алома Южных морей». У нее была яркая, чувственная красота, но камера не всегда была к ней добра, по крайней мере пока ей в этом не помогал дизайнер. У мисс Ламур была слишком высокая линия талии и крутые бедра. Опустив линию талии, я создавал иллюзию более длинного торса, а используя мягкие ткани и драпировку, привлекал внимание к груди — одному из самых впечатляющих ее достоинств.

Я делал не только саронги для «Аломы», но и набедренные повязки для актеров Джона Холла и Фила Рида. Это стало одним из самых неловких моментов в моей голливудской карьере. Нужно было снять мерки, и я поручил это ассистенту, а сам, отводя глаза, старался вовлечь актеров в беседу на темы, интересующие настоящих мужчин.

Вечная проблема, с которой сталкивается каждый голливудский художник по костюму, хорошо известна: камера автоматически прибавляет актрисам десять фунтов. Наша задача — сделать так, чтобы они выглядели стройнее. Для этого существуют разные способы. Так, работая с Мэделин Кэрролл[84], женщиной элегантной, но иногда выглядевшей на экране слишком пухленькой, я использовал для верхней части костюма мягкие ткани темных оттенков, например бархат, а талию для контраста утягивал черной эластичной матовой тканью, чтобы подчеркнуть стройность.

Существовали и другие технические приемы, которые мне предстояло усвоить. Большинство картин в то время были черно-белыми, и белые акценты рядом с лицом хорошо выглядели на пленке. Но надо было иметь в виду, что кипенно-белый и абсолютно черный цвета не подходили. Особенное возмущение у операторов вызывал глухой черный, они говорили, что он поглощает слишком много света. Проблема в том, что черный и белый с небольшой добавкой пигмента на пленке часто выглядели грязными и неотчетливыми, поэтому важно было очень точно соблюсти баланс.

Важное значение придавалось съемке крупным планом, а это значило, что чаще всего в кадре была видна только верхняя половина тела актрисы. Поэтому нужно было сосредоточиться на одежде от талии и выше и не тратить время на изобретение элегантной сложносочиненной юбки. Единственным исключением из этого правила была Кэтрин Хепберн: ее снимали в полный рост больше, чем любую другую звезду той эпохи, потому что она сама на этом настаивала. Хорошо, что ее костюмы создавал Адриан[85], голливудский дизайнер, чьим творчеством я больше всего восхищался. Пожалуй, он был единственным представителем нашей профессии, который мог заставить режиссера принять его трактовку образа (Эдит Хед могла бы стать столь же влиятельной фигурой, но она была дипломатом и предпочитала уступать).

А самой сложной частью нашей работы была именно дипломатия, необходимость ублажать огромное количество людей. Продюсер, режиссер, звезда, оператор, личный костюмер звезды, ее парикмахер (а им всегда было что сказать), агент звезды или ее любовник, президент студии — список можно продолжать бесконечно. У большинства этих людей не было чувства стиля, в том числе у звезд. Новое платье заставляло актрис нервничать и суетиться, ожидая одобрения своих парикмахеров и прочего обслуживающего персонала, и тут не помогало даже наше с ней достигнутое взаимопонимание. Ледяное молчание или, того хуже, ехидная шутка — такая реакция могла стать роковой для дизайнера. Поэтому на студии я был исключительно любезен со всеми, особенно с парикмахерами.

Первым серьезным продюсером, чье расположение мне удалось завоевать, стал Артур Хорнблоу, образованный и воспитанный человек, который не смотрел на меня как на какого-то злонамеренного иностранца. На моем счету была одна мало запоминающаяся комедия из жизни студентов, когда он пригласил меня в качестве художника по костюмам в картину о летчиках «Мне нужны крылья». Бюджет у фильма был солидный, но в прокате большого успеха он не имел и так и остался бы незамеченным, если бы не дебют в нем молодой старлетки Вероники Лейк. Ее прическа с закрывающей один глаз прядью белокурых волос стала настоящей сенсацией. Отбросив ложную скромность, хочу признаться: прическу придумал я… и вышло это совершенно случайно.