Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

В пространстве нескольких строк Чуковскому удалось превратить пыльную стройплощадку в эмблему совершенного социалистического общества, расположив ее в эсхатологической временнóй рамке коммунистической идеологии. Определенность, заданная этой временнóй перспективой, позволила ему провести различие между устойчивыми достижениями советского строя (техническим прогрессом, олицетворенным заводами; социалистическим государством благополучия, выражением которого служил рабочий городок; господством человека над природой, воплощаемым в повороте рек) и эфемерными отрицательными чертами: пылью, беспорядком и «презрением к человеческой личности», которое, возможно, относилось к наблюдениям о дурном обращении с рабочими на нефтяных заводах[158].

В противоположность Чуковскому Аркадий Маньков осуждал соцреалистическую концепцию революционного времени как пропагандистскую уловку коммунистического режима. Прочитав рассказ Алексея Толстого, в котором изображалось будущее устройство индустриализованной советской страны, Маньков отмечал: «Прием тенденциозного и спекулятивного смешения времен — очередная увертка наших „социалистов“, направленная в сторону воздействия на сознание людей в целях овладения им. Таков генезис массы иллюзий, коренящихся в наши дни в головах людей». Но дневник Манькова демонстрирует и его постоянные страхи в уместности собственных сомнений в идеологической истине. Сделав критическую запись о падении уровня жизни, Маньков берет паузу: «А вдруг это все неверно, что я написал. Близоруко. Вдруг да это только внешняя сторона явлений, видимость, совершенно необходимая, так сказать, узаконенная историей, а за этой видимостью скрывается светлая и радужная сущность?!? А я проглядел эту сущность, ибо я ничтожная, близорукая тварь, способная только замарать истину, но не вскрыть ее?.. А может и в самом деле во мне сидит дряхленький, желтый черт, классовый враг, как пишут в газетах?? А может?.. А может?»[159]