Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Чтобы избежать итоговых последствий такой логики, некоторые авторы дневников как бы раздваивались на различные голоса — советский и антисоветский — и утверждали, что критический голос выражает не все их Я, а только голос врага, сидящего у них внутри. Параллельно показательным процессам, проводившимся режимом приблизительно в то же самое время, советские граждане, таким образом, пользовались дневниками для того, чтобы подвергнуть суду самих себя и разоблачить внутреннего врага и тем самым восстановить чистоту и цельность своего советского Я. Мастером использования этого приема был этнограф Владимир Бирюков. Он никогда не доходил до уровня интроспекции и отчаянного самокопания, отличающего многие другие дневники, потому что изобрел другого человека, назвав его «обывателем» и вкладывая ему в уста мысли, критичные по отношению к советской политике. Затем он отвечал этому человеку, становясь на позиции сознательного советского гражданина: «Фейхтвангер пишет в своей книге „Москва 1937“, что якобы зиновьевско-каменевский процесс произвел в Европе неблагоприятное впечатление… Если бы обыватель сказал, дескать подсудимые — протестанты против установившегося режима, то выходит, что такими протестантами являются шпионы и провокаторы еще со времени николаевского режима… Ну и хороши протестанты!» Бирюков пользовался этим повествовательным приемом неоднократно, и можно лишь предположить, что позиция «обывателя» выражала мысли, которые занимали его самого, — иначе зачем бы он записывал их в дневник? Однако, отрекаясь от их авторства, Бирюков пытался избежать проблемы «смешения», которую приходилось решать другим критически настроенным авторам дневников[160].

Стратегии разделения Я и отрезания от него «плохих», «испорченных» частей проливают новый свет на самоцензуру в сталинский период. Исследователи часто рассматривают самоцензуру, противопоставляя ее искренности. Они интерпретируют ее как проявление столь сильной боязни раскрыть субъективную истину другим, что эта истина полностью вытесняется. Но похоже, что авторы советских дневников цензурировали себя не столько для того, чтобы скрыть опасную истину от окружающих их людей, сколько для того, чтобы сохранить дорогую им истину о себе самих. Самоцензура, таким образом, действовала и как средство самосохранения. Молчание, сообщал в своем дневнике Эрвин Шинко, было в середине и конце 1930-х годов излюбленным способом публичного общения московских коммунистических функционеров. В другом контексте он распространял это утверждение и на себя: «Я скорее отрезал бы себе язык, чем сказал хотя бы одно слово, которое можно было бы истолковать в том смысле, что я нахожусь в „оппозиции“ к той цели, единственным гарантом и защитником которой выступает сейчас Советский Союз»[161]. Нина Соболева прибегает к самоцензуре, чтобы пресечь мысли, грозящие выйти за рамки идейно выдержанного советского рассуждения. Соболева работала агитатором на Ленинградской фабрике игрушек, где в ее задачи входило разъяснение газетных заголовков «Правды» пожилым и малограмотным работницам. В феврале 1940 года она размышляла о напечатанном «Правдой» без комментариев выступлении Гитлера, в котором тот оправдывал войну с Британией и Францией, сравнивая соотношения территории и населения в этих странах с соответствующим соотношением в Германии. Если территория Британской империи, согласно Гитлеру, составляла около 40 млн кв. км при населении 46 млн человек, то территория Германского рейха составляла лишь 600 тыс. кв. км при населении 80 млн человек. Соболева признала рассуждения Гитлера разумными и добавила, что во всей Европе территории государств надо перераспределить в соответствии с демографическими нуждами. Она даже рекомендовала Советскому Союзу самому первым предложить часть своей территории Германии, учитывая колоссальный размер этой территории и общеизвестное нравственное превосходство советской власти. Ввиду недавно возникшей моды на воинствующий советский патриотизм Соболева сомневалась, что правительство СССР предпримет такой шаг, хотя прибавляла, что считает русскую традицию имперского расширения, которой обязана своими размерами советская страна, предосудительной. В этом месте Соболеву охватывали колебания: «Нет, лучше я на этом закончу, а то бог знает, куда меня эти мысли заведут. И вот ведь смешно — до тех пор, пока я газеты не читала, мне в основном все было понятно и никакие такие мысли мне в голову не приходили, а теперь с каждым днем для меня все больше непонятного обнаруживается»[162].