«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Сговорившись предварительно со Львом Валентиновичем, мы отправились в какой-то из вечеров «показываться» его старшему другу. Не помню, были ли с нами Манцочка и Вера и был ли там еще кто-нибудь, кроме нас. Помню, что мы даже принарядились по этому случаю, повязали на головы шелковые ленты в цвет блузок.

Таня была оживлена, но, зная, что Лев Валентинович прожужжал все уши Екатерине Павловне похвалами ей — ее внешности, ее уму, ее сходству с ее знаменитой теткой Верой Фигнер, держала себя не совсем естественно и просто. Она знала, что судить о ней будут пристрастно. Екатерина Павловна в этот период очень высоко ценила своего молодого друга, считала его исключительно одаренным, душевно тонким человеком и несколько ревниво относилась к его новому увлечению.

Сперва мы чувствовали себя стесненно, а потом развеселились, стали болтать обо всем, что нам казалось интересным: о театре, о концертах, о художественных выставках, которые мы тогда усердно посещали.

Мне привелось уже после смерти Е. П. Лебедевой прочесть в ее дневнике, который она вела в течение ряда лет, запись об этом вечере. В основном она писала о том впечатлении, которое произвела на нее Татьяна. Отзыв был нелестный и несправедливый от начала до конца. Она увидела в ней хорошенькую девушку с мелкими незначительными чертами лица, кокетливую и пустую, и была в ужасе от того, что друг ее обожаемого сына мог полюбить такую недостойную, с ее точки зрения, девушку. Ведь такое может грозить и ее сыну. Впоследствии она совершенно изменила свое мнение о Тане. Да под нашим влиянием и о самом Льве Валентиновиче, которого в этот период сильно переоценивала. Но таково было свойство ее характера — увлекаться людьми, а увлекшись — приписывать им те качества, которыми они не обладали, а затем, разочаровавшись, свергать их с пьедестала, на который сама же их вначале возводила.

Мы очень подружились с ней позднее, несмотря на большую разницу в возрасте — когда мне было восемнадцать, ей было далеко за сорок. Она годилась мне в матери. Был период, когда она и меня возвела на пьедестал, на котором я себя чувствовала очень неловко и с нетерпением ждала, когда можно будет с него спуститься и снова оказаться на земле, где я чувствовала себя значительно уютнее и увереннее. Правда, я не была грубо сброшена с пьедестала, но чувствовала, как меня медленно и осторожно с него спускают. Очень дружеские, хотя и не всегда ровные отношения, сохранились у нас до конца ее жизни. Она умерла в то время, когда я была в ссылке, то есть в начале тридцатых годов. Я не писала ей из боязни навредить ей и ее семье, но знаю из писем родителей, что она их навещала и очень о нас с Раюшей, которую тоже полюбила, беспокоилась.

Последние годы ее жизни были окрашены дружбой с Анной Викторовной Ернштедт, младшей сестрой Елены Викторовны — моей сокурсницы по Бестужевским курсам. Аниша, как мы ее называли, была постоянно около нее, была ей поддержкой как в моральном, так и в материальном отношении. Так что сама Екатерина Павловна, очутившись на пьедестале, тоже чувствовала себя не очень удобно, хотя и считала эту дружбу пусть незаслуженным, но все же чудесным даром судьбы, тем более что к концу жизни ее отношения с невесткой (которую она сразу невзлюбила) и внуками совсем разладились.