«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Вообще не только Таня, но и вся ее семья, вся обстановка их квартиры, их жизнь — все меня поражало. Так не похоже все это было на быт и жизнь моей семьи — среды средне-буржуазной, несколько мещанственной, но по-своему уютной. У Тани не возникало вопроса об уюте. Все было просторно, светло — комнаты не загромождены мелочами. Мебель проста — в комнатах стояло только необходимое. Вещи добротные, но не претендующие ни на роскошь, ни на богатство. Обеды просты, вкусны, сытны, неизысканны.

Мать Тани целый день на работе, братья — студенты Горного института, позднее инженеры — редко бывали дома. Сестра Верочка, сперва курсистка Бестужевских курсов, вскоре уехала в Париж учиться медицине. Приезжала только летом на каникулы, да и то не всегда.

Она тоже хороша собой, но по-иному, чем Таня. Таня бледна лицом, не ярка. А Верочка яркая — волосы темные, глаза карие, брови густые и черные, нос, как и у Тани, правильной формы, фигура стройнее Таниной. Когда она приезжала из Парижа, и мы ходили с ней в театр, на нее заглядывались все. Женщины осматривали ее парижское платье, а она смеясь говорила: «Пусть умирают с досады, завистливые модницы».

Да и люди, которых я встречала у них, меня пленяли: бывали там и Николай Морозов, и Герман Лопатин. В последнего мы, девочки, были все влюблены, хоть он был стариком. Но каким! Большого роста, жизнерадостный, красивый. Мы с восторгом слушали его рассказы о побеге с каторги. Он говорил, что продвигаться по тайге он решался лишь по ночам, а днем скрывался в зарослях, иногда почти по пояс в воде. Я наивно и робко спросила: «И вы не боялись простуды?» Он рассмеялся и ответил: «Какая же простуда? Там же не было людей, следовательно, не было и инфекции, а я был молод и здоров». Это был чрезвычайно образованный человек, знавший иностранные языки, первый переводчик «Капитала» Маркса.