«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Дома же по очереди у меня или у Тани долбили латынь, сами, без всякого преподавателя, в затруднительных случаях обращаясь к отцу Тани, Сергею Григорьевичу, за помощью. Сергей Григорьевич к этому времени тоже жил в Петербурге.

Я хорошо помню его, этого пожилого худощавого человека с иконописным лицом, в стареньком летнем пальто, накинутом вместо халата. Он все вечера просиживал у себя в комнате — всегда за книгой или за писанием своих мемуаров, частично напечатанных впоследствии в журнале «Былое». Несмотря на то что ему не привелось получить систематического образования, так как он был арестован, будучи студентом первого курса Медико-хирургической академии, и многие годы провел в ссылке, этот человек знал решительно все. Эрудиция его меня просто потрясала. Будь то латынь, итальянский язык, история — если что-нибудь у нас с Таней не выходило, она спокойно говорила: «Пойдем к папухе, спросим». И всегда, во всем он помогал и все знал. Я относилась к нему с необычайным уважением и почтением. С нами он всегда был ласков и прост.

Как-то раз вечером, после занятий на квартире у Тани, мы собрались в концерт или в театр, уж не помню. По этому поводу принарядились и повязали головы, по тогдашней моде, широкими лентами в цвет платья — и пошли показаться Сергею Григорьевичу. Матери Тани не было дома. Она работала в журнале «Русское богатство» и приходила часто очень поздно. Таня, обращаясь к отцу, спросила: «Ну, как, папуха, тебе нравится, как мы одеты?» Он добродушно поглядел на нас и, мило улыбаясь, сказал: «А девушке в осьмнадцать лет какая шапка не пристанет?» Мы остались довольны таким отзывом и пошли развлекаться.

Иностранный язык мы сдали, не готовясь, на «весьма». Я — французский у профессора Ларонда (чтение à livre ouvert книги Fustel de Coulanges «La cité antique»[39]), а Таня еще и немецкий.

Прозанимавшись три месяца латынью, осмелились пойти экзаменоваться к профессору Гибелю, у которого вечно торчал из кармана большой красный носовой платок. Сдали, но без блеска. Он поощрительно сказал — видно, что самостоятельно готовились и хорошо поработали. Но поставил «удовлетворительно». Мы не огорчились. Значит, путь к занятиям историей был открыт, и можно было начать готовиться к сдаче экзамена по Новой истории. Профессор Вульфиус принимал тогда этот предмет.

Скоро нас знали на курсах как нераздельных подруг и прозвали inséparables[40]. Таня, довольно крупная, с классически правильными чертами лица, — и возле нее я, маленькая, тогда еще довольно худощавая и, как мне самой казалось, слишком суетливая по сравнению с моей монументальной подругой, с неопределенно-мягкими чертами лица. Внешне мы были очень разные. Да и внутренне, пожалуй, тоже. Но это не мешало нам любить друг друга, не мешало нашей дружбе, которую мы донесли в целости до самой Таниной смерти — она умерла осенью 1942 года во время блокады, от дистрофии.