«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания
- Автор: Левис Мария Михайловна
- Год: 2016
- Язык: русский
- Год: Кабинетный ученый
- ISBN: 978-5-7525-3068-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - ««Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания». Краткое содержание книги:
Написанные без затей, как пишутся все личные дневники и письма, адресованные прежде всего близким, эти воспоминания полны удивительной энергией жизнелюбивой натуры рассказчицы, не просто принимавшей все, что ни пошлет ей век, но словно бы выступавшей этому всему навстречу.
Мы с Таней, хоть и заинтересовались греческим языком и литературой, у него не занимались, только слушали его лекции, а впоследствии занимались в семинаре профессора Холодняка — одного из старейших профессоров курсов, которого считали педантом и сухарем, но который чрезвычайно хорошо к нам относился. Мы перечитали у него множество латинских и греческих авторов (нас было три в этом семинаре — Таня, я и Вера Михайловна Михайлова, с которой мы сдружились). Никого из желающих проникнуть в этот семинар он не допускал, уверяя, что мы три так продвинуты в знании древних языков, что никто с нами не может сравниться. Он был, конечно, пристрастен. Мы, правда, с увлечением занимались, это его пленяло, и он сам с юношеской увлеченностью читал с нами авторов.
Когда он умер (от холеры), мы искренне его оплакивали, и наш декан, профессор Гревс, был сильно удивлен. А когда мы рассказали, с каким увлечением профессор Холодняк с нами занимался, не щадя ни сил, ни времени, Гревс сказал: «Никогда бы не поверил. Это был старейший профессор, очень знающий, но очень сухой и замкнутый, никто его не любил. Постойте, какой это был семинар?» Он стал рыться в бумагах. «Да такого семинара официально нигде не числилось, он ни копейки не получал за эти занятия». И только развел руками. А потом добавил: «Ну, так вы три и пишите некролог; очевидно, мы, его товарищи, в нем чего-то недоглядели». Мы и написали.
В этом же году (возможно, несколько раньше) мы познакомились еще с одним молодым человеком — студентом университета. Он был лет на семь или восемь старше нас и уже кончал второй факультет. Сперва кончил филологический, затем естественно-исторический или наоборот, сейчас уже не помню. Он тоже достался нам в наследство от старших сестер Манцочки, которые учились в гимназии с его двоюродной сестрой в одном классе.
Звали его Лев Валентинович Бианки. Он был сыном Валентина Бианки, зоолога-орнитолога. Жили они в здании Академии наук. Младший брат его, Виталий, тогда еще гимназист, стал впоследствии известным детским писателем.
Лев Валентинович казался нам очень ученым, умным, серьезным. Мы с Раюшей его побаивались. Он писал стихи, которые иногда читал нам. Сперва он приходил изредка, а потом его визиты сделались все более частыми и длительными. Внешность его была, как мне казалось, совсем не подходящей к его внутреннему содержанию. Он был довольно плотноват, а лицом даже миловиден: короткий носик (именно носик, а не нос), розовые щеки, темные живые глазки (тоже не глаза, а глазки) и темные космы жирноватых волос, которые оставляли противные жирные пятна на наших гладких синевато-голубых обоях, к которым прикасалась его голова, когда он уютно усаживался на нашу знаменитую тахту. Каждый раз после его ухода я старалась уничтожить эти пятна при помощи резинки, мякоти свежей булки и тому подобных известных мне средств.
В течение первого года или двух нашего знакомства я почтительно выслушивала его философские излияния и даже терпеливо переносила его стихи, хотя иногда в них ничего не понимала, а если и понимала, то не приходила от них в восторг. Что он нашел в нас с Раюшей, такой взрослый, умный и ученый? — думала я. Да и сейчас этого не понимаю. Он стал называть нас кратко: Ра и Ма. Потом стал приходить по вечерам и засиживался часов до двух-трех ночи, а ведь нам надо было рано вставать — времени отнимал он у нас много, да и у себя тоже. Впрочем, он стал приходить к нам с огромным портфелем, набитым бумагами, усаживался за наш большой письменный стол и пытался работать. Темой его работы были какие-то древесные клопы или что-то в этом роде, что нас с Раюшей мало интересовало. Да и его, по-видимому, тоже. Раюшу же он просил играть на рояле вальсы или мазурки Шопена (рояль стоял в нашей комнате), под которые, уверял он, ему лучше работалось. Наконец, нам с Раюшей стало невмоготу, и мы решили защищаться. Мы сказали ему, что мама недовольна его поздними визитами и просит его приходить не позднее одиннадцати часов вечера, а уходить не позднее двенадцати. Он подчинился «маминым» требованиям.
Кроме того, мы перевели часы на полчаса вперед и строго-настрого приказали прислуге не впускать его к нам, как только часы пробьют одиннадцать. Сами же закрывались в своей комнате и ждали, что будет. Если он приходил до десяти или до половины одиннадцатого, делать было нечего. Но если приходил в половине одиннадцатого, то мы подслушивали в прихожей такой диалог (после того как прислуга открывала позднему гостю дверь):
47
Записано 28 марта 1976 года.