Умение прощать (СИ)

— Не вижу ничего плохого в новых желаниях, — спокойно заметил Дхана Нанд, лениво беря чашу, которую для него наполнил Амбхирадж, и отпивая глоток.

Вино оказалось чересчур крепким. Кроме того, запах показался ему знакомым. Порывшись в глубинах памяти, император вздрогнул. Так пахло в комнате Чандрагупты в ту самую ночь… Значит, именно это вино Селевк тогда налил юноше? Подавившись глотком, Дхана Нанд торопливо отставил чашу.

— Налей другого.

Амбхирадж странно покосился на него, но просьбу выполнил и налил из другого чайника в пустую чашу.

— Новые желания иногда могут оказаться пагубными, — осторожно заметил Амбхирадж, протягивая выпивку. — И такие стремления погубят даже могущественного царя.

Дхана Нанд напрягся.

— Что ты имеешь в виду? — стараясь не выдать своего волнения, спросил он, однако Амбхирадж вдруг засмеялся и перевёл разговор на другое.

Он рассказывал о том, как рос его сын, как постепенно, воспитывая Амбхикумара, он сам становился мудрее, говорил о своём царстве, о греческих школах, построенных в Таксиле, об ашрамах и браминах, о борьбе с засухой и наводнениях, но Дхана Нанда грызла мысль о том, что Амбхирадж чего-то не договаривает. Желая дождаться того момента, когда язык Амбхираджа достаточно развяжется, Дхана Нанд сам старался пить как можно меньше, чтобы собственная голова оставалась ясной.

— Ты обещал подарок, — напомнил Дхана Нанд, выбрав удачный момент, когда пятый чайник подходил к концу.

— Но что я могу дать? — задумался повелитель Таксилы. — От женщин ты отказался. Богатство? Но император Магадхи богаче меня. Могущество? Моё могущество намного меньше. Родственные узы? Есть. Что ещё я могу дать?

— И всё-таки что-то, несомненно, можешь, — напирал Дхана Нанд.

Некоторое время Амбхирадж молчал, раскачиваясь на сиденье, а потом вдруг рассмеялся.

— Да, наверное. Правда, сведения устарели, — язык Амбхираджа изрядно заплетался, и Дхана Нанд испугался, что его собеседник не сумеет рассказать до конца то, что собрался.

Император Магадхи напряг всё своё внимание, готовясь слушать.

— Чего бы ни касались твои сведения, мой опыт говорит: никакие из них не бывают бесполезными, поэтому — говори. Возможно, ты сделаешь мне самый лучший подарок на свете!

— Правда? — Амбхирадж взмахнул своей чашей, едва не опрокинув на грудь её содержимое. — Эк набрался, надо заканчивать! — он завозился на сиденье, собираясь встать, но Дхана Нанд метнулся к нему и ловко усадил обратно.

— Как можно уходить, если рассвет ещё не наступил? Мы же решили сидеть всю ночь.

— Всю? — Амбхирадж сделал удивлённый вид. — Точно? Да… О чём я говорил?

— О пагубных желаниях, — быстро ввернул свою реплику Дхана Нанд, — способных уничтожить могущественных людей.

— Селевк, — невнятно бормотнул Амбхирадж, — у него есть такое желание. Оно разъедает наместника, как червь. Жрёт изнутри, — Амбхирадж икнул. — Поверить трудно, что сильный человек, способный согнуть меня в дугу, сделал себя самого таким слабым, совершив всего одну ма-аленькую гнусность, — царь Таксилы показал крохотное расстояние между большим и указательным пальцем. — Пять лет назад. И гнусность та была содеяна против тебя, — Амбхирадж почему-то выглядел довольным, словно сообщал Дхана Нанду новость о рождении наследника или о победе над врагом.

— Меня? — сердце Дхана Нанда заколотилось так, что чуть не выскочило из груди, но он старался делать вид, будто ему просто любопытно — и только.

— Да, — ухмыльнулся Амбхирадж. — Ты унизил его. Заставил зачитать перед всеми пергамент, где говорилось, будто он — ничтожество, а ты самый могущественный. Самый-самый! Селевк не смог тебя простить. И тут явился Чанакья, — неожиданно Амбхирадж резко запрокинул голову, закрыл глаза и издал громкий храп.

Чаша выпала из его рук. Вино разлилось, забрызгивая колени и край накидки.

Дхана Нанд начал интенсивно трясти Амбхираджа, умоляя всех богов, чтобы этот пьяница ни в коем случае не вздумал уснуть.

— Что сделал Чанакья? Говори!

Амбхирадж приоткрыл один глаз, с трудом приходя в себя. Дхана Нанду пришлось потратить время, чтобы заставить его снова вспомнить, о чём шла речь.

— Чанакья, — наконец, вернулся к теме беседы Амбхирадж. — Он пришёл и сказал Селевку: «Ты можешь отомстить». И дал какую-то дрянь… Яд? Снадобье? Бхут весть что! — опьяневший Амбхирадж помахал рукой у себя перед лицом, словно отгоняя муху. — Эта дрянь, если её накапать в вино, производит такое… действие. Любой, кто выпьет хоть пару глотков, становится сумасшедшим. Его разум спотыкается… как у меня сейчас, — Амбхирадж пьяно рассмеялся. — Но кроме этого ещё и лингам стоит так, что терпеть невозможно. Каждый, кто выпьет яд, отдаст себя первому, кто попросит, и даже не поймёт поначалу, что натворил… Вот такую дрянь дал наместнику Чанакья.

Дхана Нанд снова начал встряхивать шурина, видя, что Амбхирадж вот-вот уснёт.

— Зачем он дал Селевку яд? Зачем?! — ноздри императора раздувались от ярости.

— Чанакья сказал: «Соврати Чандрагупту. Замани его и опои тем ядом. Притворись, будто взял, или возьми по-настоящему, как вешью. Так ты отомстишь самраджу, потому что ему дорог этот раб. Если Дхана Нанд узнает, то выгонит раба. А я пришлю служанку в его покои. Она позаботится, чтобы император узнал». Это была их месть тебе. Скажи, — Амбхирадж вдруг ненадолго протрезвел, — неужели тебе действительно был дорог тот Чандрагупта? Теперь-то он всё равно умер. Скажи, тебе он правда был нужен? Я до сих пор не верю. Нет, мой шурин не такой!