Электронная книга - «Вечность длиною в год (СИ)». Краткое содержание книги:
Меня заносит, как когда-то занесло отцовскую машину. И я погибну, как когда-то погиб он. Я знаю это, понимаю, но управлять своим языком не удается, и я говорю, говорю, говорю… Когда замолкаю, слышно, как тяжело дышит Антон.
- Невероятно, - в конце концов, выдыхает он. Никогда не слышал у него такого голоса - будто его ударили, будто дышать он не может. - Ты же… ничего… совсем ничего не понял.
- Антон… - я делаю шаг вперед - он отступает на два. Я не вижу его лица, почему здесь не горит ни единого фонаря?
- Уходи, - шепчет он и, развернувшись, скрывается в подъезде. Металлическая дверь звонко лязгает, отрезая меня от него, словно я и правда бездомная дворняга.
Я утыкаюсь лбом в холодный металл, царапаю его искусанными ногтями. Ты, Кирилл, укусил руку, которая о тебе заботилась. Что уж удивляться, что тебя прогнали - этот закон действителен и в человеческом царстве.
- Я так не думаю, не думаю, не думаю… Прости меня, - глотая соленые, крупные слезы, шепчу я.
Я потерял его из-за своей трусости - от этого особенно горько. Из-за того, что думал о мнении Кати, мамы, старух-сплетниц на лавочках, из-за того, что так до конца и не простил его за способность любить и смелость, за то, что он перегнал меня и оставил далеко позади. Где пряталась во мне эта злость, эта обида? Как я допустил, что болезненный нарыв лопнул именно сегодня? Как позволил своей гнилой натуре лишить меня человека, который неустанно вытаскивал меня из болота?
Сначала я думаю сидеть у подъезда до утра; пусть Антон найдет мой окоченевший труп, пусть увидит, что сделал со мной. Но я тут же мысленно оддергиваю себя: не он виноват в произошедшем и не ему за это быть наказаным. Но я все равно долго стою прижавшись зареванной мордой к двери и скребусь ногтями - ничтожное, жалкое зрелище!
В конце концов, я иду домой - медленно, то и дело оборачиваясь. Миронов, ну, прости же ты меня! Он не слышит или не слушает мой внутренний крик.
Квартира встречает меня холодом и гулкой тишиной - как же здесь уныло! Мама еще не пришла, но на холодильнике висит записка - “Кирюша, не забудь поужинать!” Ох, мама, разве до еды мне сейчас?
В комнате я закутываюсь в колючий кокон шерстянного одеяла, прижимаю колени к груди, кладу Мэри поближе и пытаюсь умереть. Что же я наделал?
- Мэри, он никогда не простит меня, никогда. Он ведь от всего сердца, а я… Какое мне дело до этой Кати? Мэри, какой же я дурак…
Она слушает мою исповедь - впитывает в свое тряпичное тело. Как жаль, что отпустить мне грехи или дать совет она не может. У меня нет никого, кто бы мог помочь мне выбраться из той трясины, в которую я сам столкнул себя из-за своей ничтожной гордыни. Мужиком хотел казаться, боялся, что меня неправильно поймет чужая, по сути, девушка. Дурак ты, Кира, ох, дурак!
На тумбочке лежит телефон, я беру его трясущейся рукой, нахожу номер Антона. Позвонить? А если он не возьмет, если Катя все еще с ним, если он скажет оставить его в покое, если запретит впредь тревожить, если… Сколько же этих проклятых “если”! Какая же все-таки изобретательная моя трусость… В итоге я прячу телефон под подушку, утыкаюсь носом в воняющую медикаментами Мэри и проваливаюсь в тяжелый, плотный сон без сновидений.
========== Глава 19 ==========
22 ноября
- Мама, я ухожу, - на ходу обматывая шею шарфом, заявляю я. Весь мой вид выражает решительность. По крайней мере, я надеюсь на это. Прежде не раз случалось, что мама запрещала мне выходить на мороз, - в те времена, когда я еще изредка хотел гулять - а на улице последние дни было холодно и снежно. И действительно: мама откладывает нож и недочищенную картофелину, смотрит на меня недоверчиво.
- Куда? На улице метель, - произносит она, нахмурившись. Нет, так просто она не отступит. Милая моя, наивная мама… Думает, что если убережет меня от холода, то и здоровье, и жизнь мою сохранит. Ей не понять, какие сильные муки я испытал за эту неделю. Не физические, но от этого не менее страшные.
- Мам, я не спрашиваю разрешения, - произношу я. Мне кажется, что выходит твердо и уверенно. - Еще день, светло, я тепло оделся и мне не пять лет. Мне нужно уйти, и я уйду. Буду на связи и постараюсь не задерживаться.
Что-то мелькает в глазах моей мамы - давно забытое, горькое. То ли удивление, то ли отголоски былой гордости - как мало ей нужно, чтобы гордиться мною. Всего лишь немного моего упрямства - маленькое напоминание, что во мне еще теплится жизнь.
- К Антону? - уточняет она. За эту неделю она спрашивала о нем дважды и наверняка по моей реакции поняла, что между нами в очередной раз пробежала кошка. Но в этот раз мама удерживалась от расспросов - и на том спасибо.
- Да, - не вижу смысла отнекиваться: я не самый лучший актер, чтобы придумать какую-то другую достоверную версию. Да и маме будет спокойнее от этой правды - репутация Антона в ее глазах идеальна. Интересно, что бы она сказала, узнай, что Антон гей? Еще и со странностями, как иначе объяснить его симпатию ко мне?
- Хорошо, - кивает мама. - Только не задерживайся, ладно?
- Договорились, - я улыбаюсь и направляюсь в коридор. Натягиваю тяжелые зимние ботинки, смотрю на маму - она стоит рядом, скрестив руки на груди. Сегодня у нее выходной, я надеюсь, что она уделит время себе. Отдохнет хотя бы от домашних хлопот. - Все, я ушел.
- Не задерживайся слишком, - еще раз просит мама. - У тебя режим, помнишь?
- Конечно, - хмыкаю я. Неужто она думает, что об этом так просто забыть? Я подставляю маме щеку для поцелуя и, едва ее губы касаются моей кожи, отстраняюсь. Мне хочется уйти скорее, пока решимость еще тверда.
Снег сыпет крупными хлопьями, тает на моем лице. Я всовываю руки в карманы, опускаю голову пониже и пру напролом через сугробы. После этой недели меня не остановят и гораздо более страшные напасти, чем какой-то там снегопад.
Семь суток… Длинных, тоскливых, наполненных угрызениями совести дней и ночей, в течении которых я маялся, словно зверь в клетке. Ну, ладно, как кузнечик в банке - какая разница?
Надеялся ли я, что Антон позвонит? Несомненно! Что я, раньше его не обижал, что ли? Но ведь он всегда проявлял чудеса терпения, словно святой. А оказалось, что предел есть и у таких людей, как Миронов. Предел, за который я перешел по своей глупости.
Несколько раз я порывался сам позвонить, но от осознания, как жалко будут выглядеть все мои извинения по телефону, мне становилось скверно. Раз уж я совершил ошибку, то нужно было, наверное, проявить смелость и хотя бы извиниться, смотря Антону в глаза.
В этих размышлениях проходит весь мой путь. Возле подъезда Антона решительность несколько утихает - а вдруг его нет дома? Или он просто не пустит меня на порог? И что вообще говорить ему? За неделю я рассмотрел десятки вариантов, но ни на одном из них так и не остановился… Я переминаюсь с ноги на ногу еще несколько минут, но потом из подъезда выходит какой-то мужчина, и я, пользуясь случаем, проскальзываю внутрь. Зря, что ли, тащился по такой погоде? Если я сейчас дам задний ход, струшу, то черт его знает, сколько мне понадобится времени, чтобы решиться вновь.
Я поднимаюсь по лестнице - медленно, но безостановочно приближаюсь к своей цели. По дороге мне не встречается ни единой живой души: неудивительно, кому захочется показывать нос на улицу в такую погоду? Разве что детям, которым все нипочем, но даже их метель загнала в квартиры.
Дверь долго никто не открывает. Я почти убеждаю себя, что Антона нет дома, но все же нажимаю на звонок еще один - последний - раз. Симбиоз разочарования и облегчения такой сильный, что у меня даже голова начинает кружиться; я как типичный трус осознаю, что рано или поздно этот разговор должен произойти, но испытываю постыдное наслаждение, что “казнь” откладывается на неопределенное время.
И тут дверь открывается… Я настолько ушел в себя, что даже не слышал скрежета ключа. Передо мной стоит мама Антона - если бы не ее недавние фотографии, которые я видел, вряд ли бы мне удалось ее узнать. Сейчас она коротко подстрижена и выкрашена в какой-то неопределенный цвет. Но, стоит отдать ей должное, она красивая и ухоженная, у нее есть на это время и деньги, не то, что у моей мамы.