Электронная книга - «Вечность длиною в год (СИ)». Краткое содержание книги:
- Кирилл? - я вздрагиваю, услышав голос Антона. Надо же, через два гудка взял.
- Извини, я не разбудил?
- Нет, что случилось?
- Я хотел попросить… посоветоваться, вернее… Мама заболела, температура высокая. Она говорит, чтобы я врача не вызывал, но… - я тяжело сглатываю, сжимаю губы. Браво, Краев, только разреветься не хватало!
- Я скоро буду у тебя.
- Антон, это совершенно не обязательно, - мои возражения слишком вялые, а оттого неестественные. Мне стыдно: если я хочу, чтобы он пришел, так нужно хотя бы иметь смелость признать это.
- Все будет хорошо, Кирилл, - мне бы его уверенность…
Антон сбрасывает вызов - ему сейчас не до моей бессвязной болтовни. Это ему придется решать проблемы посторонних ему людей, ему нужно срываться в паршивую погоду из дома. Мне остается сидеть, одновременно испытывая мучительные угрызения совести и почти невыносимое, болезненное облегчение. Компанию мне составляет Мэри - моя несчастная, одинокая в последние недели Мэри. Она хороша, чтобы впитывать мои слезы и чтобы вгрызаться в ее тряпичное тело, когда мое собственное, все еще живое, выкручивает от невыносимой боли. Но как же бесполезна она сейчас, когда нужно принимать решения и действовать. Она - символ моей слабости, а сегодня мне так нужно быть сильным.
Никогда еще время, кажется, не шло так медленно. Я прижимаю колени к груди и гипнотизирую стрелку старых часов. Проходит двадцать минут - самые долгие двадцать минут моей жизни! - когда раздается звонок в дверь. В ночной тишине спящей квартиры этот звук заставляет меня вздрогнуть, скинуть с себя сковавшее оцепенение. Я забываю надеть тапочки и не смотрю, кто пришел - разве есть варианты?
У Антона уставшее лицо: скоро конец семестра, я знаю, что он много времени уделяет учебе. Он входит в квартиру, молча стягивает ботинки, вешает куртку на крючок.
- Извини, что так поздно…
- Тш-ш-ш, помолчи, - Антон предостерегающе прижимает палец к губам. - Где мама?
- В комнате, - шепотом отвечаю я.
- Спит?
- Спала, - киваю и, пройдя по коридору, заглядываю в комнату. Мама бодрствует и, заметив меня, пытается улыбнуться. Как ребенку, страх которого нужно унять. - Ты проснулась?
- Да, закашлялась и проснулась. А ты почему еще не в постели, Кирюша?
- Я позвонил Антону, - игнорируя мамин вопрос, признаюсь я.
- Ох, зачем ты его тревожил посреди ночи, Кирилл? - мягкий упрек в мамином голосе едва не доводит меня до слез. Чувствовать себя беспомощным ничтожеством - больно. Сколько бы времени не прошло - все равно больно.
Я что-то говорю в ответ - оправдываюсь, но меня прерывает Антон. Он здоровается с мамой, улыбается - и только мне, кажется, видна тревога и усталость в его лице.
- Кирилл, приготовь чай, пожалуйста.
Вежливое “пожалуйста” не обманывает меня. Это не просьба, а команда, но разве не для того я позвонил Антону? Разве не желал, чтобы он взял ответственность на себя, потому что для моих плеч это слишком тяжелая ноша? Я послушно киваю и бреду на кухню. Наливаю воду в чайник, ставлю на плиту. Только спустя пять минут понимаю, что так и не включил конфорку. В голове совершенно пусто, мне хочется лечь просто здесь - на холодный, кафельный пол, заснуть и проснуться лишь тогда, когда все закончится. Мне нужна мама - моя опора, иначе я вскоре даже на ногах не смогу стоять. Но пока в стенах этой квартиры находится Антон, я все еще держусь - живу на каких-то скрытых, остаточных резервах.
- Я вызвал скорую, - тихо произносит Антон, входя в кухню. Он выключает чайник - наверное, тот кипит уже давно.
- Хорошо, - неестественная бодрость в моем голосе отвратительна. - Пойду переоденусь, вдруг придется в больницу ехать.
Наши с Антоном взгляды встречаются, я вижу, что он вот-вот примется убеждать меня остаться дома. Но слова так и не срываются с его языка: он только стискивает зубы и коротко, неохотно кивает. Мне хочется сказать ему “спасибо”. За то, что он не сомневался, а принял это решение. За то, что не упрекает меня ни в трусости, ни в слабости. За то, что позволяет ехать, хотя я всего лишь тяжелая обуза и нет от меня помощи ни ему, ни маме. Но слова благодарности так и остаются непроизнесенными; ком в горле мешает мне говорить, поэтому я быстро ухожу в комнату, оставив Антона готовить чай, который той ночью так никто и не пил.
***
Воспаление легких - таков диагноз, который ставят маме. Ее оставляют в больнице: нужно делать уколы, ставить капельницы. Домой мы добираемся на такси, за которое - конечно! - заплатил Антон. У меня нет сил возмущаться. Да даже если бы и были, что бы это изменило? У меня ветер в карманах гуляет, а дойти пешком я бы не смог. Даже путь от подъезда до квартиры становится для меня испытанием; Антон то и дело ловит меня за секунду до падения, а потом и вовсе крепко обхватывает за локоть. Только возле квартиры, бестолково шаря по карманам в поисках ключей, я осознаю, что такси уехало, а Антон остался со мной.
- Ты домой утром поедешь?
- Угу, - кивает Антон, забирая из моих неловких, озябших пальцев ключи. Я не обижаюсь - с моей скоростью мы еще час простоим на лестничной клетке.
Пока Антон в ванной, я вхожу в мамину комнату. Нужно собрать вещи, отвезти их утром, а еще впервые полазить в наших скромных сбережениях, потому что я даже не догадываюсь, сколько понадобится денег… Доктор велел не волноваться, и Антон всю дорогу домой твердил, что через недельку-другую мама вернется домой. Ему - давно уже самостоятельному - не понять, как страшно мне оставаться в одиночестве.
На тумбочке стоит две фотографии в дешевых рамках. На первой - мне лет семь, лицо испачкано тортом, родители крепко обнимают меня. Люди на этом изображении для меня словно чужие: слишком радостные, слишком живые… Разве хоть что-то объединяет меня с этим счастливым ребенком? На второй фотографии мне четырнадцать. Я болен, бледен и ужасно недоволен необходимостью позировать. Помнится, маме пришлось потратить немало нервов прежде, чем я хотя бы перестал хмуриться. А сколько раз потом я отказывал ей в этой маленькой просьбе? Неужто мне сложно было уступить?
На изображение падают крупные капли. Я не сразу понимаю, что это мои собственные слезы. Я пытаюсь вытереть их - Антон в квартире, а я не хочу, не хочу реветь при нем! Но чем энергичнее я тру, тем сильнее, кажется, льются эти проклятые слезы.
Я чувствую себя совершенно обессиленным и напуганным. Вот в такие моменты и приходит осознание, какой неблагодарной сволочью я был. Почему я так редко благодарил маму? Почему относился к ее заботе, как к должному, и совсем ничего не давал взамен?
- Кира… - в голосе Антона жалость; уж кому, как не мне знать эти вкрадчивые интонации? Я дергаюсь, оборачиваюсь к стене и, как идиот какой-то, притворяюсь, будто вытираю пыль с прикроватной тумбочки рукавом свитера. Нет, разве не прекрасное занятие в четвертом часу ночи?
- Я сейчас, минутку, ты на кухню иди.
Конечно, так он и послушался! Антона не проведешь так просто. Я слышу, что он закрывает дверь, но этот звук не обманывает меня: Миронов в комнате, я чувствую тяжелый взгляд на затылке, а вскоре различаю его осторожные шаги. Он подходит совсем близко, можно ощутить его дыхание.
- Кирилл, ну, что ты? С ней все будет хорошо, ты же слышал, что говорил врач.
- Да, я знаю… Все нормально, - я все-таки нахожу в себе силы обернуться. В приглушенном свете ночника мне не разобрать выражения Мироновских глаз, но стоять вот так, вплотную, - стыдно. Если бы было светло, он бы заметил, как покраснело мое лицо и, возможно, спросил бы, почему я смущаюсь. Но он не замечает, нет. Если бы заметил, то не стал бы обнимать меня, пожалел, а он обнимает - крепко прижимает к себе, проводит ладонью по спине. Его дыхание обжигает мне висок, от него все еще пахнет морозным воздухом и привычными цитрусами. Я не обнимаю Антона в ответ. Не потому, что не хочу - только Бог знает, как велико сейчас это желание! - а потому, что не могу дать зародиться глупой надежде. В моей душе - в первую очередь.
Когда Антон отходит на шаг, я чувствую острый, болезненный укол сожаления. Все эти предрассудки для здоровых и счастливых людей, а мне просто необходима любовь и поддержка. И нет в этом никакого двойного дна.