Электронная книга - «Вечность длиною в год (СИ)». Краткое содержание книги:
- Но ты ведь не рассказывал ей о… - я проглатываю конец фразы, уж слишком смущают меня такие разговоры. - Она у меня очень хорошая, но я не уверен, что поймет правильно. Другое воспитание, поколение, ты же понимаешь…
- Успокойся, - прерывает мой неуклюжий монолог Антон. - Я не собираюсь рассказывать Дарье Степановне ни о своей ориентации, ни о моих чувствах к тебе. Хотя мне кажется, что ты недооцениваешь свою маму, но я в любом случае научен горьким опытом, поэтому буду держать язык за зубами.
Мне любопытно. Но я смущаюсь навязываться с расспросами в таком деликатном вопросе, а Антон не торопится рассказывать об этом своем опыте. Несколько минут я пытаюсь сосредоточиться на фильме, но суетящиеся герои не могут в должной мере увлечь меня. Вот же чертов Миронов! Раздразнил, а теперь демонстративно делает вид, что увлечен фильмом. Руку на отсечение могу отдать, что он нарочно - вытаскивает меня из раковины, заставляет самостоятельно проявить инициативу. В конце концов, его расчет оказывается верным; я тяжело вздыхаю и все же задаю вопрос:
- Ты кому-то, кроме Кати, рассказывал о себе? - Миронов бросает на меня внимательный цепкий взгляд, и я, конечно, тут же иду на попятную: - Извини, ты можешь не отвечать, если не хо…
- Родителям, - вновь перебивает меня Антон. Я потрясенно молчу. Ого! Рассказать родителям о таком - вершина смелости или глупости. - Я не то, чтобы рассказывал. Там возникла неприятная ситуация, они начали подозревать и потребовали объяснений. А я… Дураком был, посчитал, что они поймут и рассказал правду. В общем, наши отношения в семье сейчас оставляют желать лучшего.
Антон грустно усмехается, и я чувствую, как закипает во мне бесконтрольная злость. Злость на его родителей - почти незнакомых мне людей, которые не поддержали. Это странное чувство, я не хочу его анализировать. Наверное, это проявление дружбы, стремление защитить человека, который остается со мной несмотря на то, что я болен и никогда не отвечу на его чувства взаимностью.
- Мне жаль, - тихо говорю я. На экране телевизора бегут финальные титры, и я вряд ли смогу сказать, о чем был этот фильм. В конце концов, он был лишь фоном для этого разговора…
- Не жалей, Кира. Родители не поняли, но у меня есть Катя. И ты. Спасибо тебе.
Нужно что-то ответить, но пока я подбираю какие-то слова, раздается телефонный звонок. Это мама, она интересуется моим самочувствием, но, узнав, что Антон у нас в гостях, сразу перестает волноваться. Она ему доверяет и не боится оставить своего умирающего сына под его присмотром. Стоит признать, ее доверие оправдано… Кажется, впервые я не чувствую зависти, слыша радость в мамином голосе. Кто знает, может с моей мамой у Антона хорошие отношения из-за того, что в своей семьей он не получает понимания и поддержки. Тогда мне не жалко… Возможно, и после моей смерти Антон иногда будет навещать маму. Ей это поможет в первое, самое тяжелое время…
Возвращаться к серьезному разговору я не решаюсь. Сегодняшний день в любом случае оказался переломным в нашей истории и богатым на события. Я устал, и Антон чувствует это, поэтому переводит беседу в легкое русло: рассказывает о школе, о последней прочитанной книге. Потом мы перебираемся в кухню, где он сам разогревает обед, выглядя при этом так органично, будто всю свою жизнь колдовал над нашей плитой.
Антон уходит уже после обеда, у него репетитор сегодня. Я медленно, с трудом переставляя ноги, иду в свою спальню и падаю на кровать, раскинувшись звездочкой. Шевелиться мне лениво, немного тошнит, но я все же счастлив. Счастлив, потому что нужен кому-то.
========== Глава 18 ==========
15 ноября
- Привет. Проходи, не стой на пороге, - Антон отступает в коридор, пропуская меня в квартиру. Он в джинсах и футболке: в его квартире тепло, нет нужды кутаться в десяток свитеров.
- Привет, - отвечаю я, переступая порог. Захлопываю дверь за своей спиной, наступаю на пятки своих старых разношенных ботинок. Они падают на пол с глухим стуком. Я морщусь, отпихиваю их к стене - все это под внимательным изучающим взглядом Антона.
Решение встретиться было спонтанным: после обеда Антон позвонил, сказал, что родители уехали до самого вечера, и предложил мне прийти в гости. Я согласился, тоже не успев толком обдумать свое решение. Я ведь у него не впервые - все должно быть проще. Никакого пересохшего горла, неловких нервных рук, мечущегося, словно зверек в ловушке, взгляда - все это обязано быть в прошлом. Ничего подобного! Я здесь впервые после его признания и все кажется иначе. Родителей нет - а водит ли он друзей домой, когда они дома? Неужто, увидев меня, они могли бы предположить, что я, что мы с Антоном… От этих мыслей по спине бегут мурашки, я передергиваю плечами.
- Кира? - осторожно возвращает меня в реальность Антон. Между бровей складка, видимо, своим заторможенным поведением я волную его. - Куртку снимай, - напоминает он.
Я молча киваю, дергаю за “молнию”; из-за спешки защемляет ткань, приходится высвободить ее неуклюжими пальцами. Щеки горят, и Антон, произнеся “жду на кухне”, оставляет меня одного. Вот же, деликатный какой, мать его…
Мне наконец-то удается снять куртку, выпутаться из шарфа-удавки, стянуть нелепую шапку, наползающую на глаза. Здесь, в коридоре, висит большое зеркало во весь рост, и я, - мазохист такой! - бросаю взгляд на свое отражение. Бледный, с темно-синими кругами под глазами и нечесанными, торчащими клочками соломы, патлами - вот кто такой Кирилл Краев. В уголке нижней губы покраснела кожа, завтра точно проступит герпес - давно пора, похолодало ведь. Я нажимаю на воспаленное место, склоняю голову вбок, так, чтобы из слишком широкого горла свитера можно было разглядеть худую, синюшную, словно у цыпленка, шею.
“Радуйся, Кира, не за морду тебя любят”, - бьется в агонии внутренний голос. Хочется резонно спросить: а за что? Я ведь никогда не был достоин любви - не слепой, родительской, а другой. И уже никогда не буду достоин.
Я заставляю себя отвернуться. Не хватало еще, чтобы меня застали возле зеркала - стыда не оберешься. На кухне вкусно пахнет апельсинами - это дымом исходят чашки с цитрусовым чаем.
В центре стола стоит ваза, а в ней букет белых роз. Это Антон маме подарил - у родителей его была годовщина свадьбы, отстраненно вспоминаю я. Перед глазами встает кладбище - и белые розы. Антон Миронов принесет мне белые розы. В ансамбль к маминым - красным. Чувствую, как все вокруг плывет - как я допустил, где же оказалась лазейка в моей эмоциональной броне? Теперь попробуй взять себя в руки, под этим внимательным Мироновским взглядом.
- Кирилл?
- Я не люблю розы, - глухо произношу я. И он понимает - я вижу это по его глазам. Янтарь темнеет, становится на мгновение мутным, поглощая крапинки-солнышки. Еще секунда - он хватает вазу и выносит ее куда-то в коридор. На темном дереве стола остается несколько белоснежных лепестков, и я воровато смахиваю их на пол. Ненавижу цветы!
- Садись, чай остынет, - вернувшись, произносит Антон. Ему почти удается убедить меня в собственном спокойствии. Почти.
- Прости, - тихо произношу я спустя минуту тишины. Чашка приятно греет замерзшие ладони, на кухне уютно, и, возможно, стоило оставить эту ситуацию в прошлом, но я чувствую необходимость извиниться. - Прости, не знаю, что на меня нашло.
- Кирилл, брось, все будет хорошо…
- Нет, - перебиваю я, - не ври мне. Не говори так, пожалуйста. Только не ты…
В этот раз мне удается твердо встретить его взгляд. Ну же, Миронов, осознай, что я умираю! Уж сделай нам обоим одолжение…
Он только пожимает плечами - странный, непонятный жест. Делает глоток чая, прикусывает губу, а потом рассказывает мне о каком-то фильме - монотонно и безэмоционально. Это не рассказ - не тот, к которому я привык, уж точно. В нем нет жизни, он словно читает мне лекцию в какой-то высшей школе кинематографа. Браво, Кирилл, ты испортил настроение не только себе! Неужто обязательно всем тыкать в лицо неоновой вывеской “умирающий”? Давно тебя не жалели, что ли?