Всеволод Кочетов. Страницы жизни, страницы творчества
- Автор: Строков Петр Сергеевич
- Год: 1985
- Язык: русский
- Год: Современник
- Жанр: Критика
Электронная книга - «Всеволод Кочетов. Страницы жизни, страницы творчества». Краткое содержание книги:
Сидя за столом президиума собрания и оттуда наблюдая за незнакомкой, агроном узнает, что это и есть знатная звеньевая Рыжова, в шутку нареченная ему друзьями в невесты. Антон Сурков говорил ему о Клавдии, находившейся в отъезде: «Вернется — сам раздумывать не станешь». Однако Лаврентьев глянул на свою «нареченную» несколько иначе: «Не о чем, собственно говоря, и раздумывать. Ничего привлекательного в этой Клавдии нет.
Рассуждал так с собой Лаврентьев и смотрел, смотрел на Клавдию, смотрел до тех пор, пока Клавдия не почувствовала, что ее разглядывают, и не повернула лица в сторону Лаврентьева. Глаза их встретились. Лаврентьев не выдержал холодного безразличия в пристальном взгляде Рыжовой...»
Если приведенный выше портрет дяди Мити в общем-то безотносителен к душевным качествам пчеловода, то в портрете Рыжовой, переданном через призму восприятия Лаврентьева, отражены такие черты девушки, как самоуверенность, гордость, пожалуй, даже высокомерие. Вместе с тем и сам портрет, и первые противоречивые чувства героя (Клавдия вроде бы и не нравится ему, и в то же время он не может отвести от нее глаз) уже предвещают начало «трудной» любви.
В ином свете предстанет Клавдия, когда Лаврентьев очнется в больничной палате после долгого беспамятства. Спиной к нему, «возле окна, стояла женщина в белом халате, и пышные волосы ее, пронизанные солнечными лучиками, искрились вокруг головы, как золотой прозрачный дым.
Он узнал ее...»
Еще недавно головы «царевен» («Нево-озеро») увенчивались сказочными коронами. Здесь тоже «корона», но явно реалистического происхождения: рыжие волосы, в которых прежде «ничего особенного» не было, вдруг засияли и заискрились золотом, потому что увидены влюбленными глазами.
С накоплением опыта совершенствуется мастерство В. Кочетова в характеристике персонажей с помощью вещей и предметов, окружающих человека.
В военных повестях эти характеристики с неизбежностью однотипны, да это и понятно: какой интерьер и какие личные «достояния» могут окружать воина, кроме окопа и землянки, оружия и вещмешка с немудрящими солдатскими пожитками. В «Предместье» солдатской жизнью живет и секретарь райкома Долинин, ютящийся в своем пустом, промерзшем «кабинете», либо в «квартире», расположенной в мрачном подвале. В «кабинете» Долинина полковник Лукомцев отказался даже присесть: «Сядешь — замерзнешь, холодище у тебя», — отказывается он от любезно предложенного стула и приглашает: «Ко мне бы в землянку пожаловал — дворец!» (Цена этим фронтовым «дворцам» тоже известна!)
В повестях мирного времени уже другой интерьер; например, вся обстановка дома Красновых красноречиво свидетельствует о безукоризненной чистоплотности и аккуратности хозяйки, несмотря на ее занятость — от зари до зари — в колхозном производстве. В «Нево-озере» с виду нескладный, громоздкий («будто слепили несколько изб в одну») воронинский «ковчег» по-своему символизирует единство, любовь и дружбу, царящие в этой огромной «патриархальной» семье.
В романе «Товарищ агроном» характеристика с помощью вещественно-предметного мира применяется, пожалуй, даже с излишней щедростью — почти для всех основных персонажей.
Сквозь интерьер нередко просвечивает сложная, противоречивая судьба человека. Так, двойственность судьбы популярной в прошлом певицы Прониной, резко изменившей течение своей жизни после встречи с большевиком-чекистом, нашла отражение не только в «исповеди» героини, но и подкреплена соответствующим интерьером, в который она как бы вписана. С одной стороны, нехарактерная для деревни того времени «роскошь»: старинные часы в резном футляре, дубовые стулья, плюшевые диваны, пушистые дорожки на полу, темный широкий буфет, стеклянная горка с посудой и фарфоровыми фигурками, аквариум с золотыми карасиками и клетка с чижиком, множество домашних цветов, пожелтевшие от времени театральные афиши и многое другое — все это «уводило в какую-то незнакомую... стародавнюю жизнь»; с другой — на стене «поясной фотографический портрет в черном багете: молодой красноармеец с веселым энергичным лицом, в конусном шлеме и с угловатыми петлицами времен гражданской войны...».
Тяга Прониной к роскоши подобного толка объясняется, видимо, тем, что большевик Лобанов, погибший в конце гражданской войны, просто не успел завершить перевоспитание подружки в духе своих суровых этических и эстетических идеалов.
Прямым контрастом к тому, что видим в квартире Прониной, выглядит словно бы временное, неуютное жилье Людмилы Кирилловны — бывшей фронтовой медсестры, привыкшей к походной жизни, а после войны — женщины с несложившейся личной судьбой. Автор сам подчеркивает это несходство: «Пронинского великолепия тут не было. В обеих комнатушках — два или три гнутых венских стула, стол, черный посудный шкафчик с треснувшим стеклом, узкая железная кровать, застеленная белым пикейным одеялом, что-то вроде мягкого диванчика, под который вместо четвертой ножки был подставлен березовый чурбак, — вот и все, если не считать еще ситцевой занавески, заменявшей створку двери между комнатами, да ходиков на стене».